Но как же хотелось увидеть перекошенную физиономию Ламздорфа в момент вручения грамоты и увидеть, как он будет вынужден поклониться. Не мне — титулу.
Теперь это было личное. Хотя нет, кого я обманываю? Ламздорф — всего лишь повод. Руки жаждут дела.
Глава 20
Каждое утро в последнее время стало изощренной пыткой неподвижностью. За последний месяц я в совершенстве овладел искусством лежать не дыша, пока правая нога превращается в деревяшку. Виновник страданий, Доходяга — бывший заморыш, раскормленный сливками и фанатичным обожанием Анисьи, — трансформировался в лоснящегося черного наглеца. Избрав мои колени своим троном, шерстяной узурпатор спал, развалившись поперек одеяла — сгусток абсолютного, монументального покоя. Любое движение грозило разрушить этот монарший сон, что в кошачьем кодексе, несомненно, каралось как измена родине.
— Эй, Ваше Величество, — шепнул я. — Аудиенция окончена. Мне пора строить будущее, а вам — геноцидить грызунов. Ну, или хотя бы имитировать бурную деятельность.
Приоткрыв один желтый глаз, полный векового презрения к людской суете, кот демонстративно зевнул, обнажая частокол острых зубов. Затем, лениво потянувшись и выпустив когти в пододеяльник, он, одарив меня взглядом оскорбленной невинности, соизволил спрыгнуть на пол.
Свобода.
Поднявшись, я с размял затекшие мышцы и привычно нащупал трость. День обещал привычное безумие: усадьба пульсировала в ритме военного завода, переведенного на круглосуточную пахоту.
Световой день пожирала Лавра. В сырых подвалах и на шатких лесах под куполом шла настоящая битва. Мы тянули медные вены маслопроводов, вгрызались в камень колонн, монтировали гидравлические прессы. Отец-казначей, наблюдая за таянием запасов церковного золота, глушил какую-то сивуху литрами и истово крестился при моем появлении, но возражать не смел — слово Митрополита оставалось законом.
— К Рождеству, отче, — успокаивал я его, вытирая промасленную ветошь. — К Рождеству храм засияет так, что даже грешники уверуют.
Еженедельные побеги в Гатчину стали не столь неприятными, я просто игнорировал Ламздорфа. Уроки с наследниками превратились в отдушину: мы строили модели мостов, разбирали по винтикам паровые машины и до хрипоты спорили о баллистике ядра. Ламздорф, осознав поражение в войне за умы, больше не лез под руку, мрачно наблюдая из угла, как будущие правители империи перековываются в технарей.
Настоящая же жизнь просыпалась с первыми звездами. Запершись в лаборатории, в тишине и уединении, я колдовал над «Древом Жизни». Эскиз я довел до ума, каждую деталь отрисовал отдельно.