Однако задача обернулась катастрофой. Рассчитать передаточное число или огранить алмаз — это пожалуйста, здесь работают законы физики. Но живопись не была моей хорошей стороной от слова «совсем». Двадцать миниатюр размером с ноготь мизинца требовали жизни, а у меня выходили мертвые кукольные маски. Неделя мучений и дюжина испорченных эмалевых пластин ясно дали понять: дилетанту здесь не место. Требовался профи.

Спасение меня, что неожиданно, Элен.

Помешивая чай в своем будуаре, она выслушала мое нытье о кривых руках и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня всякий раз сердце сбивалось с ритма.

— Тебе повезло, друг мой. В Петербурге проездом Орест Кипренский. Только закончил Академию, но молва уже прочит ему славу гения. Он пишет божественно. И, по счастливому стечению обстоятельств, он… мой должник.

Молодой, порывистый Кипренский, с горящим взором и вечно перепачканными краской манжетами, меня заинтересовал. Я явился в его временное пристанище при художественной мастерской и предоставил ему эскизы. Бегло осмотрев их, он фыркнул:

— Механика? Тоска смертная. Но идея с древом… В этом есть искра. Берусь. При условии полной творческой свободы.

Ударили по рукам. Работал Кипренский страстно, запойно. Вооружившись тонкими кистями, он переносил на эмаль черты детей Марии Федоровны, ругался, хохотал, требуя вина и света.

Камнем преткновения стал образ главной героини — Софии Доротеи Вюртембергской. Юной принцессы, приехавшей в чужую холодную страну, чтобы стать женой наследника. Мне требовалась девочка, полная надежд и страхов, которой она была сорок лет назад. Живая, настоящая и забытая всеми.

Перерыв все доступные гравюры, я нашел лишь застывшие маски величия.

И снова помогла Элен.

В один из забегов в ее дом, она положила передо мной небольшой, пожелтевший от времени лист.

— Откуда? — я склонился над рисунком.

— Не спрашивай, — палец коснулся губ. — У меня свои источники. Скажем так… это из личного альбома одной старой фрейлины.

С бумаги на меня смотрела юная София, с чуть припухшими губами и огромными глазами. Волосы, свободные от высоких причесок, рассыпались по плечам. Никакого императорского пафоса. Просто девушка. Я тогда не знал как благодарить Элен. Кажется, нужно придумать ей особое украшение — чуть позже.

На следующий день я уже беседовал с художником.

— Это она, — кивнул я. — Орест, мне нужна именно эта эмоция. Перенесете на эмаль?

Кипренский долго вглядывался в набросок.

— М-да, — выдохнул он. — В этом клочке бумаги жизни больше, чем во всех парадных залах Эрмитажа. Сделаю.