— Раздувай горн, — скомандовал я. — И следи за цветом. Перегреем — спалим цинк в латуни, и она станет хрупкой, как стекло.

Мы провели неделю в чаду и копоти. В горле першило от металлического привкуса, глаза слезились. Первая партия пластин расслоилась при прокатке — я переборщил с флюсом. Вторая оказалась слишком жесткой — листья не гнулись, а лениво подрагивали. Третья просто лопнула при остывании с противным, звенящим звуком.

Прошка, перемазанный сажей, смотрел на груду брака, потирая обожженный палец.

— Может, ну его, Григорий Пантелеич? — робко предложил он. — Сделаем из золота, да и все? Блестеть будет…

— Блестеть может и самовар, Прохор, — отрезал я, вытирая пот со лба. — Нам нужно дыхание.

И мы нашли. Тончайший слой серебряного припоя между сталью и латунью, точный температурный режим и медленное, очень медленное остывание в золе. Когда я вытащил пробную полоску и поднес ее к пламени, она вдруг ожила. Металл дрогнул и плавно, изящно изогнулся дугой, словно потягиваясь спросонья. Стоило убрать огонь — и полоска так же плавно вернулась в исходное положение.

— Работает! — завопил Прошка. — Гнется!

— Теперь — на поток.

Я сделал штамп — стальную матрицу в форме листа дуба. Прошка встал к винтовому прессу. Это была монотонная, тяжелая работа. Вставить полосу, крутануть тяжелый маховик, удар, вынуть вырубленную деталь, вставить снова. Глухие удары сотрясали верстак.

Я наблюдал за ним краем глаза. Мальчишка работал ритмично, закусив губу от усердия. На ладонях набухали свежие мозоли, но он не жаловался и понимал, что каждый этот листик — часть большого целого. Мне нравилось его усердие, оно о многом говорит.

Когда гора заготовок выросла на столе, настал мой черед. Цвет.

Покрыть биметалл эмалью — задача на простая. Эмаль — это стекло, оно жесткое. При изгибе металла оно неизбежно треснет и осыплется. Мне нужно было интересное решение.

Я крутил в руках тонкий металлический листик. Краска? Сотрется. Патина? Скучно.

— А что, если… — пробормотал я.

Я вспомнил японские лаки. И старые рецепты оружейников.

— Неси льняное масло, Прохор. И малахитовую пудру. Самую мелкую, как пыль.

Мы сварили густой, тягучий лак на основе масла и смолы, добавив в него зеленый пигмент. Он был эластичным. Он не треснет. Но он был слишком густым, чтобы лечь ровно.

— Будем красить не кистью, — решил я. — Будем окунать.

Я брал листик пинцетом, окунал в зеленую жижу, давал стечь лишнему и отправлял в печь — для полимеризации. Масло запекалось, превращаясь в прочную, но гибкую пленку. Цвет получился глубоким, бархатистым, с прожилками металла, который я намеренно оставил чистым для контраста.