Я проверил биметалл. Листья.
Зажигать свечи я не стал. Это было бы кощунством сейчас. Я просто поднес к одному из листьев нагретый пинцет, не касаясь металла.
Тепловая волна коснулась лакированной поверхности.
Лист ожил. Он медленно изогнулся, поворачиваясь к источнику тепла, словно подсолнух. Зеленая эмаль заиграла бликами. Золотые прожилки вспыхнули. Стоило убрать паяльник, и лист так же лениво и с достоинством вернулся на место.
У меня получилось вдохнуть в металл жизнь. Иллюзия, доведенная до совершенства.
Я отложил инструменты.
На душе было пусто. Так бывает у писателя, поставившего последнюю точку в романе. Или у матери, отрезавшей пуповину. Творение больше не принадлежало мне. Оно окажется во дворце. А потом оно переживет меня. Переживет Александра. Переживет революцию. Возможно, оно будет стоять в витрине Эрмитажа в моем двадцать первом веке, и экскурсовод будет рассказывать байки о таинственном мастере Григории Саламандре, чье происхождение так и осталось загадкой. А может и нет. Возможно вся история, которую я знаю, изменится из-за моего вмешательства.
Я погасил лампу.
Темнота окутала лабораторию. Рубиновый глаз углей в поддувале печи светился в углу, выхватывая силуэт Древа. В полумраке оно казалось пугающе настоящим. Словно древний идол, требующий жертв.
Ну что ж, свою жертву я принес. Время, здоровье, нервы. Теперь пришел черед награды.
Я подошел к Доходяге и бесцеремонно сгреб его в охапку. Кот буркнул что-то нецензурное на своем кошачьем, но когтей не выпустил.
— Пойдем спать, шерстяной, — прошептал я. — Мы сделали это. Мы чертовски хороши.
Я вышел из лаборатории, толкнув бедром тяжелую дверь. В коридоре было холодно. Дом спал, не подозревая, что за моей спиной только что родилось чудо.
Глава 21
Праздничный зал напоминал жерло действующего вулкана. Тысячи свечей, дробясь в бесконечных зеркалах и хрустальных гранях, источали жар. Воздух вяз в легких, пропитанный ароматами плавящегося воска и французских духов. Новогодний бал 1810 года вышел на пиковые обороты. Империя праздновала, кружилась в вальсе и плела интриги, старательно игнорируя тот факт, что где-то на западе, за снежными пустошами, корсиканский гений чертит на картах векторы новых атак.
Укрывшись в тени массивной колонны, мы с графом Толстым обеспечили себе отличный обзор на этот сверкающий муравейник. За эти годы фрак стал моей второй кожей, а лицо само собой принимало выражение вежливой, ничего не значащей благожелательности, служившей лучшей броней в светском серпентарии.
Справа, на столике красного дерева, возвышалось «Древо», скрытое под тяжелым темно-синим бархатом с золотыми кистями. Мой пропуск в высшую лигу. Рядом, вытянувшись в струнку, стоял Прошка в новом, сшитом на заказ кафтане, с тщательно приглаженными вихрами. Мальчишка выглядел до комичного серьезным — маленький рыцарь, охраняющий Святой Грааль.