Но расслабляться нельзя. Я знал будущее.
В голове, словно заезженная пластинка, крутились мысли о завтрашнем дне, о Гатчине. Николай и Михаил.
Будущий Император, в чьих руках окажется скипетр одной шестой части суши, и будущий главный артиллерист.
Я заложил руки за голову, глядя в темный потолок. Я все время работал с материей — превращал идеи в золото, создавал вещи, менял обстоятельства. Но с наследниками я начну лепить саму Историю.
Каким я должен войти к ним? Строгим ментором? Скучным дядькой с указкой, бубнящим прописные истины? Нет, это путь в никуда. Таких учителей у цесаревичей сотни, и они забывают их имена, едва закрыв дверь классной комнаты.
Я должен стать для них кем-то иным. Авторитетом, который возвышает, волшебником, который приоткрывает завесу тайны над устройством мироздания.
Мои губы тронула легкая улыбка и я, наконец, провалился в сон.
Глава 7
Подпрыгивая на ухабах, карета с натужным скрипом остановилась в тени Гатчинского дворца. Нависающая громада давила казарменной геометрией павловских времен: серый камень, лишенный всякой игривости, словно унтер-офицер перед генеральским смотром. Опираясь на трость, я тяжело выбрался на влажную брусчатку. В нос ударил резкий запах прелой листвы — утренний воздух здесь казался кристально чистым, заставляя спину невольно выпрямляться.
Позади, у повозки, уже возились Ваня и двое нанятых мужиков. Кряхтя и злобно шипя друг на друга, они извлекали на свет божий мой «троянский конь» — громоздкий, окованный потемневшей медью сундук. Наблюдая за их возней, я ощущал себя диверсантом, готовящим снаряжение перед высадкой в тылу врага. В деревянном чреве ящика покоилось разрушительное для архаичных устоев этого века нечто — чистое, беспримесное знание.
Дежурный офицер, с выражением вселенской скуки и полным отсутствием интереса к жизни, мельком сверился с подорожной и махнул рукой к неприметному боковому выходу в парк. Там, на аккуратно выметенной гравийной дорожке, под сенью старых, остриженных под куб лип, меня уже поджидал главный экзаменатор. Некий генерал Матвей Иванович Ламздорф.
Он казался ожившей прусской гравюрой времен Фридриха Великого. Мундир, затянутый до хруста ребер, сидел на нем как влитой, а вместо модного французского парфюма от его превосходительства разило казенным сукном и воском. Мне он сходу не понравился и это явно взаимно. От него веяло специфическим могильным холодом, который источает абсолютная власть, не терпящая возражений. Скользнув по мне блеклыми, водянистыми глазами и не удостоив лицо даже секундной задержки, Ламздорф перевел взгляд на сундук. Тяжелый ящик как раз опустился на гравий, вызвав на лице генерала гримасу, в которой без труда читалось: «Очередной шарлатан, пролезший в альков истории через дамскую прихоть».