— Так, — процедил он сквозь зубы, возвращая письмо. Бумага в его руке едва заметно подрагивала. — Хорошо.

Щелкнув пальцами, он подозвал двух лакеев, до этого скромно стоявших в тени деревьев, сливаясь с парковыми статуями.

— Сопроводите господина. И проследите, чтобы его… пособия не нанесли ущерба казенному имуществу. И чтобы занятие не вышло за рамки приличий. Доложите мне о каждом шаге.

Развернувшись на каблуках с такой резкостью, будто услышал команду «кругом!», генерал зашагал прочь, чеканя шаг. Небольшая тактическая победа, но с горьким привкусом. Я нажил врага, который теперь будет ждать малейшей ошибки. Кажется я вляпался в какие-то очередные большие игры.

Наш странный караван тронулся вглубь парка. Впереди, сгибаясь под тяжестью сундука, шагали мои люди. По бокам, словно конвой, двигались лакеи Ламздорфа, с нескрываемым любопытством косясь на нашу поклажу. Я замыкал шествие, размеренно постукивая тростью по гравию и вдыхая влажный воздух. Шуршание камней под сапогами успокаивало. Гатчинский парк настраивал на рабочий лад. Здесь не было места хаосу, а именно хаос я собирался сюда привнести, если можно так выразиться.

Наконец, за поворотом аллеи показалась цель. «Березовый домик». Снаружи он выглядел как грубая, нарочито небрежная поленница, сложенная из березовых дров простым мужиком. Идеальная маскировка, скрывающая роскошный павильон внутри. Символ, который я выбрал для первого урока, был безупречен: не суди о вещах по внешней оболочке, суть всегда скрыта глубже, под слоем коры и пыли.

У входа нас уже ждали.

Мария Федоровна сидела в глубоком кресле, вынесенном прямо на молодую траву. В тонких пальцах она держала томик Руссо, но мысли ее явно витали далеко от французской философии — взгляд императрицы был цепким и оценивающим, сканирующим меня, как ювелир сканирует неограненный алмаз. Рядом с ней, вытянувшись в струну, стояли два мальчика.

Николай, старший, в свои тринадцать выглядел пугающе взрослым. Высокий, неестественно прямой, с плотно сжатыми губами. Этот парнишка напоминал уменьшенную копию Ламздорфа. Его холодные серые глаза смотрели на меня без детского любопытства, с отстраненным вниманием. В этой осанке уже безошибочно угадывался будущий самодержец — педант, для которого мир состоит из четких инструкций.

Одиннадцатилетний Михаил являл собой полную противоположность брату — живой, вертлявый. Он с трудом сдерживал кипящее внутри нетерпение, то и дело бросая жадные взгляды на мой сундук. Его глаза горели азартом первооткрывателя. Но строгий взгляд матери и ледяное настроение брата заставляли его стоять смирно, заложив руки за спину. Он напоминал пружину часового механизма, заведенную до отказа и готовую сорваться, разнеся в клочья весь этот чинный порядок.