— Тяжела, — выдохнул он, отступая и потирая ладонь, на которой остался ржавый след.

И тут тень отделилась от деревьев. Ламздорф ждал именно этого момента. «Давай, давай, старый павлин, распушай хвост. Тем звонче будет щелчок по клюву».

— Полноте, мастер, — голос генерала звучал холодно. — Негоже Великому князю заниматься грузчицким трудом. Для этого существуют слуги. Да и не пристало будущему офицеру надрываться по-мужицки. Сила — в выправке и дисциплине.

Не дожидаясь ответа, генерал подошел к снаряду. Рывок — и пудовая чугунная чушка с легкостью взлетела на уровень груди. Только тонкая синяя жилка, пульсирующая на виске, выдавала усилие, скрытое за выправкой. Задержав вес в воздухе ровно настолько, чтобы все оценили триумф армейской муштры над штатской немощью, он аккуратно, без стука, опустил гирю на место. Жест, пропитанный презрением.

Я позволил себе вежливую улыбку. Генерал сам, добровольно, сунул голову в петлю.

— Ваша сила достойна восхищения, генерал, — поклон вышел вежливым. — Однако позвольте продемонстрировать, что правильный рычаг порой важнее крепких мускулов.

Подхватив один из блоков, я подошел к старому дубу. Узловатая ветвь, нависающая над поляной, стала идеальной точкой опоры. Пара движений — и веревка перелетела через сук. Сноровисто, как матрос на такелаже, я собрал простейший полиспаст: один блок неподвижный, второй — подвижный, привязанный к гире. Запахло смоленой пенькой и разогретой медью. Конструкция выглядела незамысловато, почти по-детски, вызывая у Ламздорфа снисходительную гримасу — так смотрят на возню муравьев в песочнице.

— Готово, — я протянул свободный конец каната Михаилу, следившему за манипуляциями с затаенным дыханием. — А теперь, Ваше Высочество, прошу вас. Не напрягайтесь. Тяните одним пальцем.

Мальчик с недоверием взялся за веревку. Покосился на каменное лицо генерала, на меня, и робко потянул.

Блоки скрипнули, проворачиваясь на осях, и законы механики вступили в свои права. Чугунное ядро, казавшееся приросшим к центру земли, плавно поползло вверх. Михаил ахнул, глаза его расширились. Ещё одно легкое движение детской руки — и груз взмыл под самую ветку. Забыв про этикет, мать и субординацию, мальчик дергал веревку, хохоча от восторга власти над материей. Он, ребенок, одной левой управлял тяжестью, которая только что унизила его.

Повернувшись к Ламздорфу, я увидел статую. Генерал стоял, окаменев, его лицо, выражавшее самодовольство и строгость, превратилось в маску растерянности. Взгляд его метался между парящей гирей и сияющим Михаилом — привычная картина мира, где сила равна власти, рассыпалась прямо на его глазах, погребая под обломками весь его педагогический авторитет.