Я вернулся к тексту. Строки письма скакали перед глазами от сдерживаемой ярости. Ермолов докладывал обстановку, как с передовой:
«Перед отъездом я затребовал журналы плавок за прошлый год. И в архиве двора „внезапно“ случился пожар. Сгорело ровно то, что я просил, ни страницей больше. Мастера молчат, запуганные до икоты, рабочие смотрят в пол».
Я перевернул страницу.
«Мне нужен ваш ум, мастер. Я — солдат, я понимаю в артиллерии, в людях, в лошадях. Но эти бумажные крысы плетут интриги. Я изъял ведомости, которые они в спешке не успели предать огню. Посылаю их вам. Прошу проанализировать их вашим „ювелирным“ методом. Мне нужны факты. Вопиющие несостыковки. Цифры, которые я смогу положить перед ними на стол, как заряженный пистолет, прежде чем отдать приказ об аресте. Жду ответа с тем же курьером».
На столе передо мной высилась горка бумаги, исписанной мелким канцелярским почерком. Столбцы цифр, пуды, золотники, расходы на уголь, на фураж… Еще час назад я был вдохновенным творцом, готовившимся залить храм божественным светом, был почти Микеланджело. Теперь меня макнули лицом в земную грязь, в копоть казнокрадства и подковерных войн.
Я перестал быть архитектором света. Теперь я был наводчиком артиллерии. Глазами Ермолова. От того, насколько точно я укажу цель, зависела жизнь самого генерала. Если я ошибусь, его сожрут. Система перемелет героя 1812 года и не поперхнется.
Подойдя к окну, я отдернул штору. Сумерки сгустились над усадьбой, превратив сад в графичный черно-белый набросок. Где-то там ждет ответа Ермолов. Я зажег лампу Арганда, выкрутив фитиль на полную мощность, и пододвинул к себе первую ведомость, чувствуя знакомый зуд в пальцах.
— Ну что ж, господа уральские золотопромышленники, — прошептал я, беря в руки лупу. Набалдашник-саламандра хищно блеснул в свете лампы. — Против вас играет старый ювелир. А мы умеем находить микроскопические трещины даже в самом идеальном с виду алмазе.
Глава 12
Добровольное заточение превратило лабораторию в склеп. Спертый воздух, настоянный на бумажной пыли, оседал горечью на языке, заставляя то и дело тянуться к графину с водой. Внешний мир, отсеченный массивной, обитой железом дверью, дразнил звуками жизни: где-то вдалеке перекликались кузнечные молоты, звонко брехали на пролетающих ворон борзые. Здесь же, под низким сводчатым потолком, время застыло в мертвом царстве арифметики.
Столешницу погребло под грязно-белым оползнем уральских депеш от Ермолова. Пухлые ведомости, журналы плавок с рыжими пятнами сургуча, бесконечные акты списания — бюрократическое болото, созданное, чтобы утянуть на дно любого чужака. Час за часом я просеивал эту макулатуру, выискивая малейшую трещину или сбой, за который можно зацепиться ногтем.