Приглядевшись, я заметил шевеление: тонкие лапки дернулись, крохотная мордочка приоткрылась в беззвучном мяуканье. Совсем дохленький котенок, еле живой, с ребрами, проступающими под тонкой шерсткой. Полуприкрытые глаза отражали свет лампы, но без искры — просто тусклые стекляшки.

— Прохор, — произнес я осторожно, стараясь спугнуть их доверие. — Объясни, что это за гость у нас в доме?

Мальчишка переминался с ноги на ногу, все еще держа ладони лодочкой. Катя стояла рядом, вцепившись в его рукав, и ее личико выражало упрямство. Они явно репетировали этот момент, однако под моим взглядом вся подготовка пошла насмарку.

— Григорий Пантелеич… — начал Прошка, опустив глаза. — Мы его позавчера вечером подобрали. У забора, за конюшней. Один сидел, мокрый весь, от дождя. Замерз, наверное, до костей. Мяукал еле-еле, а потом и вовсе затих. Мы с Катенькой его в платок завернули и сюда принесли, на кухню. Мама увидела, но не прогнала — сказала, покормите кроху, а там видно будет.

Присев на корточки, чтобы лучше разглядеть найденыша, я отметил, как котенок слегка вздрогнул от моего дыхания. Шерстка пахла мокрой землей и чем-то кислым, как от голода. В моем времени таких спасали ветеринары с капельницами и витаминами, а здесь все проще и жестче. Выживет — значит, судьба такая, нет — так и ладно.

— А дальше что? — спросил я, не отрывая взгляда от котенка.

Прошка вздохнул, как взрослый, и наконец поднял голову.

— Катя забрала его домой. Варвара Павловна увидела. И Алексей Кириллович тоже. Они… ну, рассердились. Сказали, от него блохи и всякая зараза. Велели отнести обратно, за забор, и не вздумать прятать. Дескать в доме и без того забот полон рот, а тут еще эта тварь мелкая. Извините, Григорий Пантелеич, но они так и сказали.

Я представил эту сцену: Варвара с новообретенной уверенностью хозяйки нового дома, Воронцов, привыкший к дисциплине, словно к мундиру. Конечно, они правы по-своему — дом не приют для бродяг, а усадьба наша вообще крепость, где каждый на счету. Блохи, болезни, да еще кормить его чем? Молоком из наших запасов? В девятнадцатом веке такие роскоши не для всех.

Катя не выдержала: отпустив рукав Прошки, она сделала полшага ко мне, глядя глазищами, в которых была вся детская вера в чудо.

— Дядя Гриша, пожалуйста… — прошептала она, ее голос дрогнул, тем не менее не сломался. — Можно он останется? Мы с Прошей будем за ним смотреть. Кормить, убирать, все-все. Он совсем один, без мамы, без никого. Не выгоняйте его, а? Пожалуйста…

Прошка молчал, правда его взгляд говорил то же самое — надежда и готовность принять отказ.