Она смотрела на него не мигая. В ее позе угадывалась уничтожающая уверенность хищника, защищающего свою территорию.

— Алексей Кириллович — мой муж. И его честь для меня дороже всего на свете.

Это был нокаут.

«Американец», который пил с алеутами, стрелялся через платок и наводил ужас на петербургские салоны, растерялся. Он привык к женским слезам, к обморокам, к кокетству. Но он совершенно не умел обращаться с женщиной, которая смотрит на него как на нашкодившего юнкера.

Его фигура вдруг сжалась. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Помилуйте, Варвара Павловна… — пробормотал он, и его знаменитый бас дал петуха. — Да я же… шутейно. Кто ж знал, что вы так… близко к сердцу. Я ведь со всем уважением…

— Шутка не удалась, граф, — отрезала она. — Прошу к столу. Кофе стынет.

И, потеряв к диалогу всякий интерес, она повернулась к детям, поправляя воротничок дочери.

Толстой стоял пунцовый. Взгляд метался по комнате, ища спасения, но я лишь с интересом изучал лепнину на потолке, стараясь не выдать рвущийся наружу хохот. Зрелище вышло поистине историческим: медведя загнали в угол.

— Кхм… да… кофе, — выдавил он. — Вы уж простите дурака, Варвара Павловна. Язык мой — враг мой. Я это… вспомнил! Мне же караулы проверить надобно! Там, небось, спят лодыри на посту!

Не дожидаясь ответа, он развернулся и почти выбежал из гостиной. Дверь за ним закрылась с поспешностью, граничащей с бегством.

Я посмотрел на Варвару. Она спокойно усаживала детей за стол, разливала кофе, правда руки ее чуть заметно дрожали — адреналин гулял в крови.

— Браво, — тихо произнес я. — Вы только что обратили в бегство самую грозную артиллерию Петербурга.

Она подняла на меня взгляд. В глубине глаз все еще тлели угли гнева.

— Он перешел черту, Григорий Пантелеич. Простите… Я слишком долго боялась. Теперь у меня есть семья. И я никому не позволю, даже в шутку, ставить это под сомнение. Ни графу, ни черту, ни самому Господу Богу.

Я смотрел на нее и понимал, что передо мной завершенный шедевр. Жизнь, как жестокий огранщик, стесала с нее все лишнее — наивность, робость, зависимость. Остался сверкающий стержень. Алмаз стал бриллиантом. Она превратилась в «охотницу». Тихая, домашняя Варя умерла и горе тому, кто встанет у нее на пути.

— Я горжусь вами, партнер, — сказал я абсолютно серьезно. — Не обижайтесь на графа. Толстой, конечно, медведь, но вы сегодня показали, кто в этом лесу настоящий хозяин.

Она чуть улыбнулась, и эта улыбка была уже прежней — теплой и немного усталой.

— Садитесь завтракать, Григорий Пантелеич. Война войной, а остывший кофе — это преступление.