Она с укором посмотрела на нас с Толстым.

— Григорий Пантелеич, мальчик-сирота, служит государю, а его и не кормят толком. Я его щами отпаиваю, блинами да пирогами. Глядишь, к отъезду хоть щеки появятся.

Прапорщик покраснел до корней волос. «Сирота». Анисья, в своей простоте душевной, уже успела усыновить государева курьера.

Да уж… погруженный в глобальные проблемы, я не заметил живого человека, столько времени ждавшего, пока я закончу изыскания.

— Прошу прощения, прапорщик, — сказал я, протягивая пакет. — Право, не знал о вашем приказе. Задержал вас.

— Полноте, господин Саламандра! — весело отозвался он, пряча кусок пирога в карман и принимая депешу. — Да я за такие харчи готов был бы и месяц ждать! Ваша Анисья Ивановна — золото, а не женщина! Спасибо за гостеприимство!

Щелкнув каблуками, он спросил:

— Разрешите отбыть?

— Бог в помощь, — я пожал ему руку.

Он подмигнул Прошке, который, разбуженный шумом, высунулся из своей каморки, и, уже на ходу застегивая мундир, выбежал во двор. Через минуту послышался удаляющийся стук копыт. «Бомба» отправилась в полет.

— Ну что, — хмыкнул Толстой, направляясь в зал. — Пойдем завтракать. Анисья, мечи на стол все, что есть в печи! У нас гений с пустым брюхом.

Сев за стол, я ощутил зверский голод. Толстой продолжал подтрунивать надо мной, рассказывая, как прапорщик успел научить Прошку чистить сапоги по-гвардейски и пересказал ему все байки из казармы.

Я слушал его и улыбался. Мое поместье постепенно обретало душу.

Мы с графом наслаждались остатками завтрака. Федор Иванович напоминал сытого барина с картин Тропинина. Он пребывал в том опасном расположении духа, когда энергия бьет через край, требуя либо подвига, либо шутки, граничащей с хулиганством. Глаза его блестели, пальцы выбивали дробь по подлокотнику кресла.

— Анисья, голубушка! — позвал он женщину. — А тащи-ка еще кофейник! И сливок не жалей, душа горит!

Распахнулись высокие двери.

В комнату вплыла Варвара, неся себя с достоинством, которому позавидовала бы иная фрейлина Зимнего дворца. За ее спиной, стараясь не отставать и копируя осанку, семенила Катенька. Прошка маячил чуть дальше. Он был каким-то успуганным, что странно. Умытые, причесанные, дети выглядели непривычно тихими — видимо, прониклись торжественностью момента.

Варвара сияла. Свет шел изнутри, и дело здесь не в утреннем солнце, заливающем гостиную. Это сияние женщины, наконец-то получившей от жизни карт-бланш на счастье. Исчезла вечная настороженность во взгляде, разгладилась скорбная складка у губ. Передо мной стояла хозяйка своей жизни, а не вдова, вечно ожидающая удара судьбы.