Они оба подняли головы одновременно.
— Мам! — крикнул Лев.
Он бросился к Анне.
Она опустилась на колени и поймала его, прижала к себе, задыхаясь от облегчения.
— Левушка, мой хороший, мой мальчик…
— Она пришла, — захлебывался он. — Бабушка Вера пришла и сказала, что ты занята чужими детьми, а я должен ехать с ней, потому что папе плохо, а Тимур должен…
— Тихо, тихо. Всё. Я здесь.
Она целовала его волосы, лоб, виски. Проверяла руками, как тогда у дороги: цел, рядом, жив.
Но взгляд ее был уже на Тимуре.
Мальчик не встал.
Он смотрел мимо Анны.
На Лину.
Лина стояла в дверях гостиной и не двигалась.
Тимур медленно поднялся.
Телефон выпал из его рук на диван.
— Мама?
В этом слове было столько недоверия, что Анна закрыла глаза.
Лина сделала шаг.
— Тимурка.
Он бросился к ней.
Не как ребенок, который просто соскучился. А как человек, который возвращается к единственному берегу после того, как уже начал тонуть.
Глава 19. Голосовые сообщения
Чай оказался слишком сладким.
Анна насыпала сахар машинально — одну ложку себе, две Льву, потом почему-то две Тимуру, хотя не знала, как он пьет. Маша сказала, что пьет без сахара, но держала чашку обеими руками так осторожно, словно ей впервые разрешили иметь что-то свое.
Лина сидела за кухонным столом, укутанная в плед. Сафонова все-таки настояла, чтобы врач приехал на дом, и теперь Лина ждала, с трудом сохраняя прямую спину. Рана в боку, как выяснилось, была не ножевой, как сначала испугалась Анна, а глубокой царапиной от металла после аварии. Но синяки на запястьях были не от машины.
Их все заметили.
Никто не спросил при детях.
Соня сидела у окна с ноутбуком. Она уже отправила видео адвокату, Кате, Анне на почту, себе на облако и еще, как выразилась, “в одно место, о котором никто не знает, кроме меня и здравого смысла”. Анна не стала уточнять. За последние сутки ее дочь научилась вещам, которым не должна была учиться в четырнадцать лет.
Лев и Тимур устроились на ковре в гостиной. Не играли. Просто сидели рядом, перебирая детали конструктора. Иногда Лев что-то объяснял, Тимур кивал. Маша сидела на диване и смотрела на них с тем выражением, с каким люди смотрят на жизнь, в которую их позвали, но еще не выдали правил.
Лина не отрывала от нее глаз.
Маша это чувствовала. Иногда напрягалась. Иногда, наоборот, будто тянулась к этому взгляду, как к теплу, которого боялась.
Анна наблюдала за ними и думала, что материнство, оказывается, не возвращается одним объятием. Его нельзя просто включить после девяти лет лжи. Мать и дочь сидели в одной комнате, но между ними стояли чужие дома, чужие люди, чужие правила, чужое “тебя бросили”.