— Это Тимур. Сын Марка.
Сначала Соня ничего не поняла.
Слова были простые. Она знала каждое. Тимур. Сын. Марка.
Но вместе они не складывались.
У папы не могло быть сына.
У папы уже был сын. Лев.
И дочь. Она.
У папы была семья. Их семья. Нормальная, официальная, с фотографиями у моря, с бабушками, с годовщиной, с общими завтраками по воскресеньям, когда мама делала сырники, а папа читал новости и отдавал Леве кусочки яблока со своей тарелки.
У папы не могло быть еще одного ребенка, потому что дети не появляются случайно, как штрафы за парковку.
Для ребенка нужно время.
Нужно касаться другой женщины.
Нужно быть с ней.
Нужно возвращаться домой после нее.
Нужно смотреть маме в глаза.
Соня встала.
Стул тихо скрипнул по полу, но ей показалось, что звук услышали все.
Глава 3. Третий ребенок
Анна не помнила, как вернулась в зал.
Позже, много раз прокручивая этот вечер в голове, она будет видеть отдельные куски: белые скатерти, опрокинутый бокал, красное пятно вина на полу, лицо Сони, слишком взрослое для четырнадцати лет, и маленькую ладонь Тимура с ключом.
Но связной памяти не будет.
Будет только ощущение, что ее жизнь разбилась не сразу, а рассыпалась мелкими осколками, и каждый осколок отражал Марка.
Марк у главного стола. Марк с микрофоном. Марк, произносящий имя Лины так, будто оно давно лежало у него под языком. Марк, говорящий “я всё объясню”. Марк, смотрящий не на жену, не на детей, а на маленький ключ в руке мальчика.
Анна стояла у входа в зал и впервые за пятнадцать лет не знала, кто перед ней.
Ее муж или человек, который носил его лицо.
— Соня, — сказала она.
Дочь даже не повернулась.
Она стояла между Марком и Тимуром. В худенькой руке Сони был зажат ключ. Пальцы побелели от напряжения.
— Соня, отдай, — сказал Марк.
Голос у него был тихий. От этого становилось страшнее. Когда Марк кричал, его можно было обвинить в грубости. Когда говорил так, мягко и ровно, он напоминал человека, который уже все решил.
— Нет, — повторила Соня.
В зале кто-то всхлипнул. Кто-то шептал: “Господи, дети…” Ведущая стояла у стены, прижимая микрофон к груди, будто это могло ее защитить. Музыка давно смолкла, но в ушах Анны все еще звучали последние ноты — липкие, праздничные, неуместные.
Лина исчезла.
Еще минуту назад она была здесь: бледная, хрупкая, с дрожащими губами и злым отчаянием в глазах. Теперь ее не было. Только Тимур стоял посреди прохода, маленький, чужой, испуганный, и смотрел на Марка так, как смотрят на дверь, которая может либо открыться, либо захлопнуться перед лицом.
Мужчина в темной куртке дернулся, пытаясь освободиться. Марк держал его за ворот.