Спроси мать.

Вот что Вера Павловна умела лучше всего: вбить клин так, чтобы человек сам начал резать по живому.

Анна не уговаривала Соню отказаться. Не плакала. Не говорила: “Как ты можешь”. Только спросила:

— Ты уверена, что хочешь именно сейчас?

Соня ответила:

— Нет. Но если не сейчас, я сойду с ума.

И мать сказала:

— Тогда сделаем.

Это было непривычно. Мама всегда пыталась отложить страшное, смягчить, подготовить, укрыть одеялом. Теперь она будто поняла: иногда одеяло душит.

Врач пригласил их в кабинет.

Марк уже был там.

Соня увидела его через открытую дверь и остановилась.

Он сидел у окна, в сером свитере, без костюма, без часов, которые обычно носил на встречах, без привычной уверенности. За последние дни он будто уменьшился. Или просто с него сняли дорогую оболочку, под которой оказался усталый человек с плохими решениями.

Он поднялся, когда они вошли.

— Соня.

Она не ответила.

Анна тоже не поздоровалась. Только кивнула врачу.

— Мы готовы.

Врач, мужчина лет сорока с мягким голосом, предложил сесть. Объяснил процедуру. Мазок со слизистой щеки. Документы. Согласие несовершеннолетней и родителей. Результат через несколько дней, можно ускорить.

Соня слушала и думала: несколько дней.

Несколько дней жить между “да” и “нет”.

Марк вдруг сказал:

— Соня, мы можем не делать этого.

Она повернулась к нему.

— Что?

— Я понимаю, почему ты хочешь. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня ничего не изменится.

Соня почти рассмеялась.

— Для тебя?

Марк опустил глаза.

— Я неправильно сказал.

— Ты всегда неправильно говоришь в самый важный момент.

Он кивнул.

— Да.

Это “да” раздражало сильнее оправданий.

Старый папа начал бы спорить. Сказал бы: “Сонь, ну хватит, ты же умная девочка”. Или: “Не говори со мной таким тоном”. Или пошутил бы, чтобы снять напряжение.

Новый папа соглашался.

Соня не знала, что с этим делать.

— Я делаю не для тебя, — сказала она. — И не для бабушки. И даже не для мамы. Для себя.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты всю жизнь жил так, будто правда — это чемодан, который можно поставить в кладовку и достать, когда удобно. А я не хочу кладовку в голове.

Анна закрыла глаза.

Марк побледнел.

Врач тактично смотрел в бумаги.

— Хорошо, — сказал Марк. — Тогда делаем.

Процедура заняла меньше минуты.

Это было почти обидно.

Ватная палочка коснулась щеки. Сначала Соне. Потом Марку. Две пробирки. Две наклейки. Подписи.

Всё.

Никакой музыки. Никакой молнии с неба.

Только тонкая линия между прошлым и будущим, запечатанная в пластиковый пакет.

Когда они вышли из кабинета, Марк задержался у двери.

— Аня, можно пару слов?

Анна посмотрела на Соню.