раскаивается ли он в пособничестве терроризму, он ответил: – Я раскаиваюсь только за тот страх и смерть, что принес невинным людям, и больше ни за что. В конце концов, разъярившись от его упертости, судья вынес приговор – 25 лет особо строгого режима. Из Бутырки, где он ждал этапа, Мовлади как особо опасного преступника переправили в Соликамск самолетом. В «Белом Лебеде» – легендарной колонии особого и строго режима под Соликамском – он оказался уже весной. Невозможно было поверить, что Веры нет уже полгода, а он до сих пор жив. Ведь в первый момент казалось, не сможет без нее, каждый вздох приносил невыносимую боль, бередил грудную клетку. Неужели, человек привыкает ко всему – даже к бессмыслице собственной жизни? Колония размещалась в комплексе старинных каменных белых зданий. Во дворе стоял памятник белым лебедям – может, от этой глупой сентиментальной каменюки тюрьма и получила свое название? Территория обнесена была глухим забором, стены в трехместной камере, куда его поместили, были выкрашены в грязно-зеленый цвет. Раз в день на час заключенных по желанию выводили на прогулку в крытую камеру на верхнем этаже. Мовлади быстро привык к полосатым серо-черным робам, к коротким безличным окрикам: «Стоять! Лицом к стене! Руки!» Передвигаться вне камеры разрешено было лишь согнувшись, наклонившись вперед и закинув скованные наручниками руки за спину. Эта поза среди каторжников Белого лебедя с давних пор носила название Ласточка. Двое его сокамерников – один худой старик, убежденец, вор с пятой ходкой, плечи которого были исколоты звездами, второй помоложе, с наглым юрким взглядом выцветших голубых глаз, отбывавший пожизненный срок за ряд заказных убийств. Убежденцу с воли постоянно делали подгоны в виде крупных денежных сумм, на которые охранники, откусив себе нехилый кусок, снабжали его отличнейшим героином. В один из первых дней, увидев, как старик всаживает иглу в вену, Мовлади неожиданно ощутил невыносимое, выворачивающее наизнанку желание уколоться. Даже удивился самому себе – после ухода Веры единственное, чего он хотел страстно, была смерть. И вдруг оказалось, что он еще способен чего-то желать. Поймав его острый, блестящий взгляд, звездный старик поманил его, заговорив неожиданно молодым голосом: – Давай с нами, братуха! И Мовлади по голосу вдруг догадался, что тот вовсе и не старик, а его ровесник, скорее всего просто очень больной. Голубоглазый, ожидавший своей очереди, возразил: – Ты че? Это ж чех позорный, террорист, ублюдок. Не буду я с ним вмазываться.