когда бросало то в жар, то в холод. Он поминутно просыпался от болезненных спазмов кишечника, мокрый от пота, трясущийся, на не слушающихся ногах полз до ведра, служившего здесь туалетом. Не узнавал своего тела – исхудавшего, изможденного. Живот ввалился, ребра распирали бледную, испещренную лизиями – синеватыми пятнами, кожу, – при движениях страшно вздувались казавшиеся теперь неестественно громоздкими суставы. Сил больше не было ни на что, непрекращающаяся лихорадка валила его на постель, заставляя стучать зубами и обливаться потом от любого, самого небольшого усилия. В конце концов, он перестал даже пытаться что-то делать. Просто терпеливо ожидал смерти. Оказалось, что умирать не так-то просто, он ожидал легкого избавления от мучений, но судьба, никогда не бывшая к нему благосклонной, отпускать его быстро и без страданий не хотела. Времени теперь у него было хоть отбавляй, и он все время думал. Не пытался понять, что с ним произошло, не искал виноватых. Просто размышлял обо всем, что успел повидать за свою недолгую жизнь. Каким глупым и суетным все теперь казалось. Борьба за свободу, за независимую Ичкерию, противостояние неверным… Только теперь он вдруг понял то, что говорила Вера – что нет плохих и хороших людей, нет абсолютного добра и зла. Просто люди – они как дети, осознал Мовлади, неразумные, часто неспособные совладать со своими желаниями, иногда жадные и жестокие, иногда великодушные и щедрые. Аллах, если он есть, не может наделять одних из своих детей правами судить и карать других. Он скорее сродни воспитателю в детском саду. Смотрит, что творят его подопечные, и радуется или печалится. Выдумать суровую справедливость, законы мщения и долг могли только люди. Теперь он понимал, что единственное предназначение человека на земле, единственное, чего может хотеть Отец от своих детей, – попытаться быть счастливым. Мы забыли об этом, гоняясь за химерами. А ведь это так просто – засыпать, просыпаться, любить свою женщину, заботиться о детях. Только подальше от смертельных политических игр. Он не смог. Значит, так тому и быть. Он давно перестал молиться. Именно сейчас он осознал существование Бога – как высшую идею добра. Понимал, что точность выполнения молитвенного ритуала не на что влияет. Бог – это мудрость и любовь, а не четкое следование выдуманным самими же людьми сводам и правилам, часто бессмысленным. Его снова скрутил приступ кашля, и Мовлади обессиленный повалился на жесткую койку. Хотел позвать сестру, но голос не слушался. Он снова и снова