фотографируя низкий серый дом с колоннами со всех сторон. Мовлади несколько раз обошел строение, шагами измерил периметр, постарался запомнить расположение всех окон, в конце концов, мотнул головой: – Херня все это. Надо план здания достать. Все ходы, выходы. И подвал еще! Потом вошли внутрь, потолкались среди прибывающих зрителей, заглянули в буфет. Перед прилавком шумно топталась пестрая толпа вожделеющих театральных бутербродов с лежалым хлебом и прозрачными ломтиками колбасы. «– Дома не пожрали, голодные в театр приперлись? Хрена лысого! Им не бутерброды важны, им надо отпихнуть другого, пролезть вперед, первым урвать кусок, чтобы соседу не досталось. Нажретесь вы у меня этих бутербродов по самые гланды!» Твердил про себя, стараясь распалиться, и чувствовал какую-то внутри фальшь, неискренность перед самим собой. Мать твою, отчего так погано на душе? Ведь приехал в Москву твердым, убежденным в своей правоте, в виновности этого народа. А теперь вдруг какое-то смутное сомнение залезло в душу. Неужели одна ночь с какой-то русской женщиной так расшатала его? Как будто весь облик города переменился оттого, что где-то здесь живет, дышит, смеется – она… Мовлади мотнул головой, отгоняя воспоминания. Тощая девка с родинкой на левой щеке и распадающимся пучком перекрашенных волос лихо орудовала металлическими щипцами, накладывая на бумажные тарелки закуски и всовывая их в тянущиеся к ней руки посетителей. Дени ловко ввинтился в толпу и заорал, темпераментно вращая черными глазами: – Красавица! Пить хочу – умираю! Дай бутылку фанты, прошу тебя, ты – солнце жизни моей. – Ой, не могу, – солнце, – захихикала буфетчица, обнажив в улыбке мелкие кривоватые зубы. – Безобразие! Почему без очереди! – зашумела толпа. – Что вы возмущаетесь? – прикрикнула девчонка на посетителей. – Молодой человек тут стоял, я видела. – И, протянув Дени бутылку с оранжевым лимонадом, добавила. – Держи свою фанту, умирающий! Он сунул ей деньги, ударил себя бутылкой по груди: – Благодарю тебя, прекрасная! Уснуть сегодня не смогу, буду думать о тебе. Мовлади наблюдал весь этот спектакль со стороны. Когда Дени вернулся, рявкнул сквозь зубы: – Ты на хрена яйца подкатывал к этой девке? – А че такого? – пожал плечами Дени. – Я монахом быть не подписывался. – Дебил, она же тебя запомнит. И опознает потом! – Когда потом-то? – хохотнул Дени. – Когда будет сидеть тут под пушкой и уссываться от страха? Ну пусть опознает, я не против. – Погоди! – остановил его Мовлади. – Это мысль. Если ты реально через