Я была хорошей матерью, хоть порой делала то, чего не делали другие знакомые матери: например, брала Эдриана с собой в долгие прогулки – спускаясь с холма, проходила через пригород и вела его в отдаленные места, такие как верфь, где мы наблюдали за приходящими и уходящими людьми и вещами. Если сын спал, я спускалась с коляской и петляла по дорогам, пока не доходила до развязки: по дороге слева начинались ряды складов. Тем летом, когда Эдриану исполнилось четыре, мы часто ходили к складам. В то лето я чаще всего носила синий сарафан, который сама себе сшила, и большую соломенную шляпу, а Эдриан всегда был в одном и том же зелено-фиолетовом джемпере с принтом. Мы с Эдрианом просто сидели и наблюдали, как рабочие погружают и выгружают мешки с рисом, плиткой, тканями, примерно до половины четвертого, а потом отправлялись домой – по дороге я расспрашивала его о пейзаже вокруг. Эдриан, спрашивала я, что ты видишь? И поначалу, он, разумеется, говорил очевидное, например: Я вижу облака и дерево. Тогда я стала просить его рассказать, что находится за пределами того, что он видит: например, за холмом, на котором мы жили. Я спрашивала: Эдриан, а что за нашим холмом? И он говорил удивительные вещи, например, рассказывал о деревне говорящих кроликов, в которой только что убили кроличьего короля, или о пляже, на котором у всех людей купальники из золотых рыбок. Однажды во время очередной долгой прогулки я спросила его: Эдриан, что за тем деревом? И он сказал: Там мужчина, очень грязный мужчина, у него есть плюшевые игрушки, и он спит в траве, но сейчас он прячется. Там и правда стоял мужчина, которого я сначала не увидела, – это меня очень напугало и натолкнуло на не свойственную мне мысль: что подумают обо мне, если с Эдрианом что-то случится? Я стану для них “этой женщиной”, “этой Фрэн”. По вине “этой женщины” ее сына зарезали у складов. Она буквально отдала его убийце, сама предложила ему своего маленького, беззащитного сына, вот что она сделала. Именно этим материнство и застало меня врасплох. Я не из тех, кого волнует, что обо мне думают другие, но я обнаружила, что меня волнует, что другие думают обо мне как о матери. Я хотела быть хорошей матерью. Я хотела, чтобы люди считали меня хорошей матерью, потому что я очень люблю своего сына. И хоть я всегда сомневалась в себе: в том, что я могу делать и кем могу быть, – я всегда была уверена, что умею по-настоящему любить, поэтому мысль о том, что я, возможно, как-то неправильно люблю сына, меня тогда очень пугала. Эта мысль и сейчас является одним из величайших невидимых монстров моей жизни, с которыми я пыталась сражаться, но никогда не знала наверняка, состоялась ли битва, а если и состоялась – то кто победил.