Имея тело, мы все сталкиваемся с одной отвратительной особенностью: мы не знаем, из скольких частей оно состоит, пока они все не сломаются. Меня не пугает старость, не смущает то, как она выглядит, мне во многом нравится выглядеть так, как я себя чувствую, а очень старый и очень уставший вид и вовсе можно назвать преимуществом. А еще мне нравится выглядеть эпически. Мне говорили, что сейчас я выгляжу именно так, и, будучи старой женщиной, я определенно этого заслуживаю. Однако часть меня подозревает, что я всегда выглядела весьма стоически, просто теперь стала достаточно взрослой, чтобы чувство отстраненного превосходства стало приемлемым.

Сейчас я живу в доме, окруженном другими такими же домами, где живут такие же пожилые люди, по утрам ко мне приходит женщина средних лет по имени Мария, чтобы помочь одеться и выйти на прогулку. Эдриан часто приезжает в гости со своей женой, маленькой дочкой и собачкой, а я минимум раз в год рисую их семейный портрет. Я отказываюсь показывать их Эдриану, что, пожалуй, глупо, но зато жене Эдриана, Элле, они очень нравятся – именно она каждый год настаивает, что пора сделать еще один портрет. Мне это очень приятно, я чувствую, что еще для чего-то нужна: вот моя внучка Молли снова терпеливо сидит у меня на картине, а вот еще не полысевший Эдриан мастерски позирует мне со своей привычной улыбкой. Когда я призналась, что мне не помешает помощь, они предложили мне жить у них. Но я сказала: Нет-нет. У вас своя жизнь, а у меня своя. У меня есть картины, которым, как вы знаете, я уделяю очень много времени, а вы постоянно будете меня отвлекать. Заглядывать мне через плечо. У меня в доме, который мои помощницы зовут Коттеджем Восемнадцать, есть уютное место для рисования. Я по-прежнему люблю писать портреты. Я рисую Софию, свою медсестру, и своих соседей: например, Деметрия, бывшего подрядчика, или Гэри, бывшего банкира в дорогой одежде. Весьма примечательно, что впервые в жизни меня охватило желание рисовать собственные портреты. Когда я рисую себя, по краям проступает Рэй, он прячется на изнанке холста, между краской и тканью – между мной и настоящей мной. Вы слышали разговоры о душах? В домах престарелых об этом говорят часто. Вас пытаются убедить, по-видимому, пытаясь успокоить, что есть некая часть вас, которая остается неизменной, она была задолго до вашего рождения и будет жить после вашей смерти. Хоть я и не верю в неизменную сущность, но что-то в этой идее есть: в идее о том, что есть вещи, способные изменить нас навсегда, люди, что селятся внутри нас и никогда уже не уходят. Ведь Рэй умер несколько десятилетий назад, для кого-то могла бы пройти целая жизнь, кто-то мог бы полностью измениться, изменить того себя, что каждый день встает с постели и выходит из дома в большой мир. Я не говорю об этом Эдриану, но, кажется, во мне до сих пор живет частичка Рэя, которую он оставил во мне и от которой я не могу избавиться. Это заставляет меня задуматься: кем бы я была, если бы не была собой? Кем бы я была, если бы не была просто Фрэн? Может, наши парные друзья были правы, наши старые друзья, которым так нужна была идея о Рэе и Фрэн, чтобы приглашать нас в гости и в совместный отпуск. Раньше меня так возмущала эта нужда. Я была собой и хотела, чтобы все об этом знали. Но, может, это было правдой: Фрэн, мать и художник, просто не существовала без Рэя, без своего спокойного супруга. Может, именно поэтому автопортреты и получаются такими: с призраками по углам, “Липкими пирогами” и радужной форелью. А может, я все же просто Фрэн. Рэй умер, а я осталась. И во мне ничего от него нет. Он просто сел в свое удобное кресло, закрыл глаза и покинул тело через макушку. Тогда все, что таится на задворках моей личности, – это лишь желание не оставаться наедине с собой в этом Коттедже Восемнадцать, желание не быть одиноким дрожащим человеком, желание быть в паре, чтобы не быть одной.