Я продолжала на них кричать, спрашивать, где они достали свои шикарные наряды, и оглушительно расхваливать каждый сантиметр квартиры. Я зашла в ванну и выкрикнула: Эта плитка великолепно белая! Прекрасна в своем минимализме! Ей так легко остаться незамеченной!

Краем уха я слышала, как Мари и Сюзанна перешептываются в гостиной, думая, что со мной делать. Стивен вошел в ванную, где я вытирала руки сразу всеми полотенцами, еще несколько раз фальшиво извинился и предложил вызвать мне такси домой.

Нет, сказала я. Я уйду отсюда пешком. И ушла. Я прошла много миль пешком по залитому светом фонарей городу, пока не добралась до комнатушки, где я сплю.

На следующий день я проснулась рано – в четыре утра, ощущая себя больной и опустошенной. Я вылезла из окна спальни на пожарную лестницу и стала наблюдать, как по соседним домам из бурого песчаника ползет солнце. Я задумалась, что бы ответить Дэнверсу. Я могла бы просто отправить распечатку его судимости. Просто сообщить: я знаю, что ты сделал. Но что это даст? Вероятно, вызовет у него стыд или даже разочарование от того, что его разоблачили? Может, тюремная переписка из этого и состоит: доброта, а потом стыд? Стыд – неплохое оружие, но оно слишком сильно опирается на ненависть человека к самому себе, а Дэнверс вполне мог себя не ненавидеть. Мне хотелось заставить Дэнверса почувствовать худшее, что только возможно. Не сомневайтесь, я бы убила его, будь у меня шанс. Зло в таких людях неизлечимо. Не могу даже представить, что, посмотрев на фото улыбающегося Дэнверса в своем роскошном доме, зная, что он сделал, видя его глаза, кто-то мог подумать, что он достоин жить дальше.

Я знала, что, услышь мои рассуждения друзья с вернисажей, они бы начали бормотать что-то о жестоком, необычном наказании и прощении даже самых страшных преступников. Эти их высказывания могут сколько угодно быть правдивыми и разумными, но они означают лишь одно: мои друзья никогда не сталкивались с настоящим злом.

Вдруг меня осенило. Я поняла, что нужно было сделать. Я должна была послать Дэнверсу то, что заставит его почувствовать себя менее живым.

В том году я как раз ходила в Метрополитен-музей на выставку мебели Людовика XIV, толстяка, одержимого своими изящными ногами, возомнившего себя “королем-солнцем” и обожавшего мебель, в которой читалась звериная сущность. Его стулья стояли на оленьих ножках, диваны были обиты львиными шкурами, а лошадиные копыта служили опорой для цветочных горшков и золотых урн. Больше всего меня встревожил один экспонат – любимое кресло Луи, стоящее на львиных лапах. Это был, пожалуй, лучший, а может, и единственный способ унизить мистера Малкольма Дэнверса.