Без герба. Без штампа. Без имени.

— Где взял? — спросил я.

Наследник несколько раз скрипнул — коротко, прерывисто — и махнул рукой в сторону входной двери. А затем начал привычную уже игру в пантомимы. Я перевёл его жесты в голове: пацан, лет двенадцать, оборванный, бросил конверт у двери и тут же дал дёру. Наследник погнаться не успел, потому что должен был охранять проход.

— Молодец, — кивнул я.

Я взял конверт. Он был лёгкий. Внутри лежал один-единственный сложенный пополам лист бумаги.

Я развернул его.

Почерк меня удивил.

Я ожидал какой-нибудь корявой каракули, написанной полуграмотной рукой через пять ошибок в каждом слове — так пишут уличные шестёрки, привыкшие держать в руках только нож. А в конверте оказался ровный, аккуратный, почти каллиграфический почерк, какой бывает у людей, которые в детстве долго учились писать пером под линейку. Чернила — дорогие. Бумага — плотная, не из дешёвых.

И сам текст был под стать почерку.

"Уважаемый Александр Константинович.

До меня дошли неясные слухи о том, что Вас в последнее время интересует судьба Вашего отца, Константина Кузнецова. Полагаю, мы могли бы быть друг другу полезны. Я знаю кое-что, что Вам непременно стоит услышать, а Вы, в свою очередь, имеете нечто, что мне небезынтересно.

Приходите завтра, к полуночи. Адрес внутри. И, прошу Вас, приходите один — так будет проще для всех.

С уважением, Ворон"

Я медленно опустил листок на стол.

Несколько секунд я сидел абсолютно неподвижно.

Это была не записка от бандитского пахана. Это была записка от человека, который умеет одеваться, держать осанку и подбирать слова так, чтобы каждое из них било туда, куда нужно. «До меня дошли неясные слухи» — аккуратно, без давления. «Полагаю, мы могли бы быть друг другу полезны» — уважительно, как равному. «Имеете нечто, что мне небезынтересно» — тонко, с намёком, без угрозы. И крючок — судьба отца. Ровно тот единственный крючок, на который я не мог не клюнуть, и тот, кто это писал, отлично об этом знал.

Это был человек, который умнее, чем должны быть бандиты. Намного умнее.

Я понимал что это тот самый Ворон, о котором мне ещё в первый день рассказала Настя. Я не знал, как он выглядит. Я не знал, откуда он взялся и какого он происхождения. Я не знал, кто стоит за ним и стоит ли за ним вообще кто-нибудь. Я знал только, что бандиты, побитые мной и Шкафчиком, доложили ему о провале — и вот теперь, меньше чем через сутки, я держал в руках вот это.

И этот человек умел писать.

Наследник за моей спиной выжидающе скрипнул. Я не оборачиваясь спросил: