Мне нравилась моя жизнь ровно до того момента, как в прачечной не появились родители.

— Госпожа Снежина, там вас желает видеть сердитый господин, — заглянула в «рабочий зал» Марика, моя помощница. — Очень сердитый.

— Скажи, чтобы приходил после обеда, я занята, — отмахнулась я, убирая мокрые волосы со лба. Я чистила ту самую Альмирину шубу, и клянусь, больше я на это не поведусь! Пусть новую шьет, ее отец вполне может это позволить! Да где она только смолу умудрилась найти? — Дознаватель, что ли?

— Он говорит, что князь.

— Озеров?

— Нет, Озерова я знаю. Этот другой. Высокий такой, черный.

Я медленно распрямилась и выдохнула. Вот и кончилось мое спокойствие.

— Я уже иду. Закрой двери, повесь табличку, что мы сегодня не работаем. И иди домой.

— Как же я вас тут брошу?

— Считай, что у тебя выходной. Отдохнешь, проведешь время с детьми. Оплата сохранится.

Марика тут же оживилась и сбросила фартук. А я вышла в приемную.

Отец, пожалуй, постарел. Я не видела его почти пять лет, и за это время он сделался совершенно седым. Плечи опустились, узкое лицо еще больше заострилось. Одетый по-северному роскошно — в тяжелый черный плащ с меховым воротником, он выглядел жалко и уныло. На улице-то опять шел проливной дождь, а зачаровывать одежду от влаги князь Снежин не умел и учиться не желал. Матушка за его спиной показалась мне бледной и молчаливой тенью. Она даже не посмела меня обнять, только впилась взглядом, убеждаясь, что я жива и здорова.

— Так это правда! — сурово провозгласил отец, дернув рукой. Он нынче без трости, и стучать по полу ему было нечем. — Моя дочь — в служанках!

Я поправила белоснежный фартук и чистейшую косынку (маг я или кто?) и покачала головой.

— Я не служанка. Я хозяйка прачечной. Сама зарабатываю на жизнь, милостыни не прошу ни у кого и приказы ничьи не выполняю.

— Немыслимый позор!

— Глупости. Нет ничего позорного в честном труде.

Отец покраснел так, что мне показалось, что его сейчас хватит удар. Глаза его почернели.

— Так ты такая же, как твои братья?

— Я воспитывалась с ними в одной семье.

Раньше я никогда не смела перечить отцу, я его любила и боялась до дрожи. Но теперь все изменилось. Я убила человека. Чего мне теперь бояться?

— Немедленно! — выдохнул отец. — Прямо сейчас! Ты едешь домой!

— Зачем?

— Ты — моя дочь!

— Но не собственность. Мне двадцать пять, а не шестнадцать. Я никуда не поеду.

— Я заставлю тебя силой!

— Попробуйте. Потащите меня за волосы на улицу? Или спрячете в телегу с сеном, как это сделал Ратмир?

Отец вдруг замолчал и ссутулился, отворачиваясь. Вперед выступила мать. Она тоже была промокшая и грустная и, кажется, исхудала и стала ниже ростом. Мне было ее жаль.