А, была не была!

— Скажите, святой отец, а постарше священников в этой церкви нет?

Он слегка замешкался с ответом, старательно сдерживая шевеление бровей.

— Понимаете, — наконец медленно начал он отвечать, — тут ещё три священника, и все они существенно старше меня, — он смутился. — Но может, всё-таки, я могу помочь?

Я вдруг вспомнил беседы с профессором Кнопфелем, на которого периодически нападало философическое настроение, и его же тоном сказал:

— Не печальтесь! Возраст — это недостаток, который быстро проходит…

Поймал удивлённый взгляд. Ядрёна колупайка, я ж как бы не моложе его, а такие старческие нравоучения выдаю! Откашлялся:

— А есть ли среди ваших священнослужителей кто-нибудь, имеющий отношение к Мюнхенской магической академии? Я ищу старого знакомого моего дядюшки. Вы очень меня обяжете…

Попик просиял.

— Есть! И именно к Мюнхенской! Бывший профессор фон Штайн, ныне преподобный отец Бенедикт.

О! Фон Штайн*! Так он поэтому был «Камушек»!

*Камень (нем.)

— А как я мог бы с ним переговорить? Дело сугубо конфиденциальное.

Попик покивал и сделал приглашающий жест рукой:

— Пройдёмте, я сопровожу вас.

Сходим, чего не сходить? Как говорит деда Лёша, бешеной собаке семь вёрст — не крюк. Тем более, что сегодня уже находился по самое не балуйся.

Но идти пришлось совсем недалеко. Спустились по винтовой лестнице на этаж ниже, прошли коридором, и попик постучался в дверь из некрашеного дерева. Мда, сурово у них тут, аскетично.

— Отец Бенедикт, к вам!

— Входите, входите, — отозвался старческий, слегка дребезжащий голос.

Молодой распахнул передо мной дверь, и я вошёл в келью. Может это и не келья, я в названиях церковных не особенно силён. Просто так мне после прочтения приключенческих романов представлялись именно кельи. Высокое узкое помещение. Стены, пол, потолок — всё из серого камня. Маленькое, как амбразура, окно под самым потолком. И, видимо, в качестве вечернего освещения — здоровенный подсвечник (свечей, наверное, на двадцать). И это в наше-то время!

За странной конструкцией, представляющей собой нечто вроде узкой профессорской кафедры, стоял сухонький невысокий старичок. И огромные круглые очки в металлической оправе делали его похожим на филина.

Наверняка мог бы зрение магически выправить, — вдруг подумал я, — но не стал. То ли из принципа от магии отказался, то ли смиряется и претерпевает…

Глаза, сквозь линзы кажущиеся огромными и как будто приклеенными к стёклам, несколько раз недоумённо моргнули:

— Чем могу быть полезен, раб Божий?

Чего они меня рабом все навеличивают? Как-то царапает. Наш батюшка всегда называл нас чадами иль детьми, как-то так. А тут тебе прямо в лоб — раб! Неприятно.