За выездом из города народ-таки обнаружился. И стазу целая толпа! В поле топталось не меньше двух десятков армейских — и бурые макаронники, и сине-красные лягушатники. Галдят! Нашли-таки моего. Может, кто из окна казармы углядел, как он по заснеженном бороздам ковылял.

Меня догнал погоняющий ослика священник. Старенький — а, вишь, тоже любопытный, аж в седле подпрыгивает, шею тянет. Спросил, поглядывая на волнующихся цивилов:

— А вы не знаете, сын мой, что там произошло?

— Туда труп убежал, — сказал я, не видя повода врать. — Труп итальянца, который в карауле стоял.

Так или иначе, до этого священника информация всё равно дойдёт, так пусть хоть не в искажённом виде.

— Ага. Понятно… — изумлённо пробормотал отец Бенедикт и снова отстал. Мог бы и не врать — видно ж, что пока ничего не понятно. Ну да ничего, скоро сложит два плюс два.

…

Когда сквозь прозрачный зимний лес вдалеке показались угрюмые очертания мельницы, священник, дисциплинированно тащившийся метрах в десяти позади, не выдержал и снова заставил ослика догнать меня:

— Сын мой, а вы не боитесь?

— Нет. А должен? — в свою очередь спросил я.

— В окрестных деревнях бытует мнение, что мельница проклята.

— И? Почему страхи крестьян должны пугать меня?

На этот довод у священника не нашлось ответа, и дальше он напряжённо молчал — и когда входили во двор, и когда спешивался, и пока мрачно шагал за мной в дом, сворачивал в столовую…

— Тебя за смертью посылать! — возопил мельник и осёкся.

Вот это торжественная встреча!

— Именно. Именно меня и именно за ней стоит посылать! — отбрил я его. Зашёл в комнату и плюхнулся на стул.

Кошатина тут же запрыгнула на колени и требовательно ткнулась головой в грудь. Где шлялся? Гладь давай! Даже смерть не изменит нравы кошачьего племени! Впрочем, мне даже приятно стало от того, что хоть призраки мне рады, ждут. Вот и Коля улыбнулся, выдвигаясь из стены и попыхивая своей цигаркой. Всё жить легче.

А священник замер в проёме.

— Герр Мюллер, это вы?

— Именно, Штайнхен*, я! Чего встал — заходи!

Камушек (нем.)

— Святого отца теперь зовут Бенедикт, — вставил я, чтобы избежать неловкости. Но «неловкость» — это точно было не про Мюллера.

— Не худшее имя, — хмыкнул он. — Помнится, одного парня из нашей академии при принятии монашества назвали Ниссель, вот он мучился*.

*Имя созвучно с немецким «die Nisse» — «гнида».

Бенедикт, впрочем, только фыркнул.

— Садись, дружище, — махнул ему Мюллер, — для тебя тут есть аж два важных дела.

— Два? — спросил святой отец, но зашёл и даже присел на предложенный стул.

— Именно! Во-первых, этот уже знакомый тебе молодой человек утверждает, что поможет мне обрести покой, а над останками нужно прочитать отходную. Да не мне тебя учить… А второе, ты перед погребением должен помочь мне разобраться в одном научно-магическом казусе.