— Умрём за тебя, коли пожелаешь! — добавил кто-то особенно пылкий.

Лис почувствовал, как к нему возвращаются силы. Теперь он даже в чём-то понимал отца — люди преклонялись перед ним. И это было приятно.

Он нашёл глазами того рослого вихрастого смельчака с белой прядью у виска, что сулил помереть за княжича, и улыбнулся:

— Ха! Умереть — это любой дурак может. А вы лучше попробуйте выжить ради меня!

Может, зелье дядьки Ешэ ещё действовало (что он туда кладёт, паршивец? небось, мухоморы?), а может, Лис просто впервые дорвался до безудержной народной любви, но, как бы то ни было, сегодня все его печали потонули в волнах всеобщего ликования.

В становище его жизнь превратилась в череду пиров и битв. Ярость и ненависть, душившие Лиса дома, оказались здесь как никогда кстати. Уже в четвёртом сражении он последовал совету отца и, раскрывшись, поймал стрелу прямо в сердце. Нарочно замер, выгнувшись, чтобы посмаковать ужас своих последователей и насладиться ликованием врага, а потом, рассмеявшись, выдернул стрелу, сломал в пальцах древко и отбросил в сторону.

Чувства людей были во многом подобны пламени — плеснёшь водой, и угли зашипят, угасая, подбросишь сухих поленьев — вспыхнут с новой силой, а уж если налетит ветер, то яркий огонь взметнётся до небес. Лису нравилось смотреть, как отчаяние навьего войска отступает, переползая в стан врага. Улыбки на лицах дивьих воинов гасли, на лицах навьих, наоборот, разгорались.

— Смерти нет! — Лис поднял кулак. — В атаку!

И гордо вскинул голову, упиваясь силой своих слов.

— Ты слишком рисуешься, — выговорил ему потом в шатре дядька Ешэ. — Опасно.

— Это ещё почему? — фыркнул Лис. — Отец велел воодушевить войско, я просто выполняю приказ.

— И тебе это нравится.

— Допустим. Что в этом плохого? — он глянул с вызовом, но советник лишь покачал головой:

— Не перестарайся. Если Кощею покажется, что ты украл любовь его народа, тебе не поздоровится. Он жаден до власти и до злата, но ещё больше хочет, чтобы его боготворили. И его боготворят, но боятся. Упыри со злыднями — не в счёт, они твари тупые и мёртвые к тому же — любить не умеют, только кланяются и раболепствуют. А вот навьи люди… сейчас они всё для тебя сделают. Ещё немного, и против самого князя пойдут, ежели ты им прикажешь.

— Я буду поосторожнее, — пообещал Лис, а сам намотал на ус слова дядьки Ешэ.

Неужели у него и впрямь есть такая сила? Досадить отцу можно было по-всякому. Украсть у него народное обожание — чем не месть? Если подумать, в этом крылась даже своя особенная ирония: тот, кто сам разучился (а может, никогда и не умел) любить, больше всего на свете хотел, чтобы все его любили и преклонялись перед ним.