— Корабль словно живой, — произнёс доктор Блюм, не сводя взгляда с тактического стола, над которым медленно вращалась тусклая, искажённая голограмма.

В воздухе дрожал неустойчивый, мерцающий силуэт. Его очертания постоянно менялись, будто сам свет не мог определиться, за что зацепиться. Линии корпуса то вытягивались, то скручивались, создавая ощущение, будто корабль не был построен, а вырос. Как организм. Как нечто, рождённое в глубинах, где инженерия уступает место биомеханике, и логика формы заменена инстинктом выживания.

— Даже несмотря на ужасное качество сигнала… — продолжил он, не отрывая взгляда от проекции, — кое-что всё же можно разглядеть. Вон там, видите? — он указал пальцем на один из боковых контуров, где время от времени вспыхивала будто бы сейсмическая пульсация. — Эти наросты… они не похожи на антенны или оружейные башни. Они будто дышат.

— Почему картинка такая нечёткая? — недовольно пробормотал кто-то.

— Радар работает в пассивном режиме, — напомнила Ниамея, — и даже он, похоже, «не хочет» смотреть на этот объект. Сканеры не способны удержать фокус. Визуальные системы наблюдения тоже, будто линзы на долю секунды мутнеют.

Блюм Валентайн провёл ладонью над панелью управления, и голограмма изменила угол. Теперь корабль напоминал гигантский наконечник стрелы с вытянутыми отростками по периметру, каждый из которых будто пульсировал собственным ритмом. Из глубины корпуса, судя по тепловой сигнатуре, исходило свечение, но не постоянное, а прерывистое — будто сердцебиение.

— В жизни не видел ничего подобного, — тихо признался доктор, и в его голосе не было ни страха, ни восхищения — только неподдельное, холодное изумление.

— Это уровень первого контакта, — проговорила Ниамея, обхватив голову обеими руками и медленно массируя виски, словно пытаясь унять нарастающую головную боль. — За такое знание нас всех уничтожат. Сотрут даже упоминание о том, что мы когда-то жили. Что родились. Что вообще существовали.

Скай оказался полностью прав в своих выводах.

Внутри меня что-то со звоном треснуло — будто стеклянный шар, в котором я до последнего хранил остатки надежды. Осознание того, насколько внезапно и необратимо вырос уровень противостоящих врагов, било по нервам сильнее, чем все предыдущие бои вместе взятые. До этого момента можно было надеяться: отступить, спрятаться, переждать. Теперь — нет.

И я больше не знал, кого боюсь сильнее. Мы застряли между двумя силами, и ни одна из них не имела ни малейшего интереса в том, чтобы мы выжили.

Чёртовы пришельцы, откуда бы они не явились, и Содружество, которое, теперь уже без всяких сомнений, уничтожит любого лишь бы сохранить эту тайну.