Это были долгие, изматывающие часы. Я говорил с людьми в небольших группах, иногда — индивидуально.

Люди реагировали по-разному. Кто-то смотрел с затаённым страхом и подозрением, ожидая подвоха. Кто-то, наоборот, выплёскивал накопившееся отчаяние. Были и слёзы, и обвинения.

Были и те, кто молчал, замкнувшись в себе, и это молчание порой было красноречивее любых слов. Я старался быть терпеливым, объяснял нашу текущую ситуацию без прикрас, не скрывая ни опасностей, ни крайне туманных перспектив. Ещё раз рассказывал о Пожирателях, показал запись того инопланетного судна, чтобы люди поняли с кем столкнулись, и о том, что помощи извне ждать не приходится. Рассказывал о нашем единственном шансе — добраться до убежища охотников.

Особенно тяжело было с мадам Элоис. Эта женщина, ещё недавно казавшаяся мне недалёкой и истеричной социальной работницей, теперь вызывала лишь острую жалость. После всего пережитого она словно ушла в себя, воздвигнув вокруг невидимую стену. Мадам Элоис почти не разговаривала, избегала любых контактов с другими взрослыми, находя утешение лишь в обществе пары таких же напуганных монахинь и, конечно, детей, которые инстинктивно тянулись к ней, словно чувствуя её нынешнюю хрупкость и беззащитность.

Доктор Блюм, конечно, уверял меня, что назначил ей курс сильнодействующих седативных препаратов и адаптогенов, но, глядя в её пустые, широко раскрытые глаза, я сомневался, что какая-либо химия сможет ей помочь. Тогда на мостике она слишком глубоко, слишком пристально заглянула в бездну, отразившуюся в глазах безумного Ллойда Барнса. Увидела там нечто настолько ужасное, настолько чуждое человеческой природе, что это знание выжгло в её душе что-то важное, что уже не восстановить никакими лекарствами. Поговаривали, она всерьёз задумалась уйти в монастырь. Возможно и правда найдёт покой в религии. Если, конечно, мы когда-нибудь выберемся из этого ада.

В том числе, говорил я и с пленными корпоративными безопасниками.

Людей, способных уверенно держать оружие и действовать в бою, на корабле осталось до обидного мало. Я сам, хоть и старался не подавать виду, был далёк от своей лучшей формы — лицо всё ещё было стянуто заживающими ранами, а каждое резкое движение отдавалось тупой болью. Ниамея, несмотря на свою невероятную волю к восстановлению, едва держалась на ногах и о полноценном её участии в бою пока не могло быть и речи. Хотчкис — да, этот старый вояка был настоящей находкой, скалой, на которую можно было опереться. Фло… ну, Фло был сюрпризом, его неожиданный героизм всё ещё вызывал у меня улыбку, но делать на него постоянную ставку как на надёжного бойца было бы опрометчиво. Его запал мог иссякнуть так же внезапно, как и появился. Скай, с его специфическими возможностями, был скорее диверсантом или фактором неожиданности, чем линейным бойцом. Доктор Блюм, при всём к нему уважении, в бою был бесполезен. Оставались ещё пара-тройка человек из гражданских, кто когда-то держал в руках оружие, но их навыки были сомнительны. И четверо «хороших» корпоратов. Вот, собственно, и всё. Жалкая горстка.