— Это мамина гитара, — сказала она. — Дедушка привёз её из Германии: после войны. Мама часто на ней играла, когда возвращалась домой. Она любила петь. Она очень хорошо пела.

Волкова выдохнула в сторону окна струю дыма.

— В тот день она тоже пела, — сказала она. — Это был старинный романс. Мы с бабушкой подпевали. А потом у мамочки разболелась голова — внезапно и очень сильно.

Смахнула скользнувшую по щеке слезу.

— И вечером она умерла, — сказала Алина, — не дождалась врачей скорой помощи. Лежала на диване. Уже мёртвая. Красивая. А гитара стояла рядом с диваном, около стены.

Я поёрзал на месте, поправил очки — сквозь чуть запотевшие линзы смотрел на одноклассницу.

— Сегодня годовщина маминой смерти, — сказала Алина. — В этот день я не хожу в школу. И ни с кем не общаюсь. Даже с бабушкой: мы с ней по-разному переживаем эту дату.

Девчонка вновь прикоснулась сигаретой к краю пепельницы.

— Так было… раньше, — сказала Волкова. — Так происходит и здесь, в Рудогорске. Поэтому я не настроена разговаривать с тобой, Иван. Не сегодня. Прости. Просто… не могу.

Она дёрнула плечами.

Я откинулся на спинку дивана, поправил очки. Смотрел на замершую в кресле рыжеволосую десятиклассницу; и на тонкую струю дыма, что поднималась от кончика её сигареты и неторопливо змеилась в направлении окна.

— Сегодня я попросту не хочу слушать ни о хоккее, ни о чём-либо ещё, — сказала Алина. — Извини, Иван. Я вчера предупреждала тебя об этом. Помнишь? Ты не послушал. Так что не обижайся.

* * *

Я не обиделся.

* * *

Монотонное биение моего сердца отзывалось в висках и в затылке болевыми уколами. Запах табачного дыма щекотал в носу. Язык словно присох к нёбу: будто я испытывал жажду уже несколько дней. Заполненный мочевой пузырь не соглашался с утверждением языка: он беспрестанно направлял мозгу предупредительные сигналы, грозился уже в ближайшие минуты «расползтись по швам». Натруженные мышцы повиновались неохотно. Они постанывали, в точности как после первого «силового» занятия в тренажёрном зале. Поэтому я пока не беспокоил их: лежал, не шевелился.

Будильник не прозвенел — так ответила на мой «запрос» память. Я подслеповато огляделся. Взглянул на стены, на потолок, на тёмный силуэт шкафа. Посмотрел за окно (не прикрытое ни шторой, ни тюлем) на полыхавшее яркими цветами рассвета утреннее небо. Мне не понадобились очки, чтобы понять: я проснулся не в своей рудогорской квартире. Снова отправил в память «запрос»: будто через поисковую программу запросил доступ в интернете к нужной мне информации. Память сработала не хуже гугловского поисковика. Она рассеяла туман моего неведения. «Магия, блин…» — промелькнула мысль.