Покачал головой — стул подо мной скрипнул.
— М-да, — пробормотал я. — Кто-то гением рождается. А кто-то гением становится — на закате лет.
Сложил тетради обратно в папку.
И сказал:
— В Первомайск я это добро точно не повезу.
* * *
До маминого прихода я всё же навёл порядок в своей комнате. Там теперь пахло стиральным порошком «Лотос» — не Барсиком. Распахнул окно. За ужином рассказал маме, что нашёл для котёнка новый дом — как и обещал. Выслушал краткое содержание сегодняшнего телефонного разговора моих родителей — той его части, что предназначалась для моих ушей.
И поинтересовался у мамы, слышала ли она что-то об Алине Солнечной.
— Напомни, кто это? — попросила мама.
— Девочка-вундеркинд, — сказал я. — Шестьдесят третьего года рождения. Юная поэтесса. Сочиняла стихи уже в четырёхлетнем возрасте. «Маленькое чудо из СССР».
Мама задумалась.
И уже через десяток секунд вскинула брови.
— Вспомнила! — сказала она. — Алина Солнечная! Конечно!
Улыбнулась.
— Я видела её по телевизору — в «Новогоднем голубом огоньке», кажется. А потом, лет пять назад, читала об этой девице статью в «Комсомолке». Мы эту статью потом с девчонками на работе обсуждали.
Мама кивнула.
— Точно, — сказала она. — Помню такую. Вот только она никакая не поэтесса. Алина Солнечная — мошенница.
Глава 10
— Погоди, погоди, — сказал я. — Мы об одном и том же человеке говорим? Я тебя спросил о девочке из Москвы, которая с четырёхлетнего возраста писала стихи. Она потом опубликовала как минимум три сборника. Алина Солнечная — девочка-вундеркинд, получившая статуэтку льва на Венецианском фестивале в тысяча девятьсот семьдесят первом году, когда ей было лет семь или восемь. В «Комсомольской правде» её называли самой читаемой поэтессой СССР того времени.
Мама постучала ложкой по чашке — размешала сахар. С одной стороны её лицо подсвечивала висевшая в большом плафоне под потолком лампа накаливания — с другой стороны прогонял с лица тени лившийся из окна уже потускневший к вечеру солнечный свет. После работы мама переоделась в домашний халат (новый, яркий). Но не смыла косметику. Она выглядела за ужином нарядной, будто сидела на торжественном приёме. Моя потёртая футболка (старая, папина) и растянутые трико портили атмосферу застолья. А оставшиеся в моей тарелке разваренные макароны (язык не поворачивался обозвать их звучным словом «паста») годились в качестве «главного блюда» лишь для самого «бедного» праздничного стола.
— Говорю же: я поняла, о ком ты спросил, — ответила мама. — Стихи, что присвоила эта девчонка, я читала. Хотя теперь уже их и не вспомню. А вот о чём было в той статье — не забыла. Очень уж она меня тогда потрясла. И не только меня. Все мои подружки возмутились тогда до глубины души. Мы даже собирались написать коллективное письмо в редакцию газеты и потребовать, что бы они разобрались в причинах бездействия милиции. Мы считали: виновные в мошенничестве должны быть наказаны по закону!