— Нашли для крепости удобное место для твоего полка, Владимир Андреевич, — флотский лейтенант князь Урусов отхлебнул вина, прищурив глаза от удовольствия. Пусть даже смешанное с водою, оно спасало от желудочных хворей, которыми солдаты и матросы маялись почти поголовно, так как отпущенный из казны уксус, по ведру на человека, спасал плохо, да и уже заканчивался, только за счет умерших удалось сделать малый запасец.

— Только маршем нужно пройти вдоль берега немного, за день успеете и дойти и обустроить лагерь. Мои моряки приказ князя исполнили прилежно — нашли Кетык сразу.

— А это что за словцо, Василий Алексеевич?!

Говорил Хрущов с моряком весьма уважительно — тот ведь из княжеского рода, хотя и он сам не хухры-мухры, а «дворянин московский», что повыше «жильца» и тем паче «сына боярского» стоит.

— Кайсацкое, ведь во рту зубы частоколом стоят, а ежели один из них выбьют из той шеренги, то «проплешина» получится. Вот она и есть тот самый «кетык». Вроде как дырка. Место для флота там удобное — бухта косой прикрыта с веста, лишь с норда ветрам доступна. И главное — мы нашли на берегу стоянки старые, вроде здесь, сам вор Стенька Разин укрывался, когда по Каспию разбои свои два года учинял.

— Ты смотри что делается?!

Хрущев непритворно удивился — слышать то приходилось, но вот видеть не доводилось. А ведь разинцы во время бунта своего старшего брата отца, родного дядю сгубили — тот тогда только новиком на службу поверстался, когда батюшка малой совсем был.

— Князь Бекович о том вспомнил, что казаки яицкие ему говорили, да кайсаки сказывали. И где его глаза были?! К бухте той караванная тропа куда больше натоптана, чем здесь.

— Так гордыня у него непомерная, словом не вздумай перечить. Нрав дюже тяжелый! Дерется и тростью бьет, орет дурным голосом! Чуть что не по нему, ногами топает, грозит карами страшными!

— Сильно изменился после гибели супруги, княгиня ведь с дочурками погибла, утопли, сердечные, в Волге. Я тебе о том уже сказывал, Владимир Андреевич. Три дня орал дурным голосом, выл, все лицо себе исцарапал. Кричал, что отречется от Христа, и отныне, мол, Девлет-Гирей мурза его настоящим именем станет. Потом неожиданно успокоился и опамятовался. И скажу тебе честно — князя словно подменили, совсем иным стал.

— Еще хуже?!

Полковник ужаснулся — и так нравом князь был горек как полынь, и буен как гроза, а теперь стал еще хуже. Спаси нас, святые угодники, от такой жуткой напасти!

— Наоборот, прислушиваться стал к советам, даже благодарить начал. И к людям заботлив, не на словах — приказал всех больных в Астрахань на кораблях отвезти, и там лечить. Изменился очень — теперь мы в надежде пребываем, что все наши жертвы не зря принесены, и поход в Хиву не напрасно проделан будет. Князь утрату больно перенес, глаза блестят, речь совсем иная стала, ровная и гладкая, считает быстро и математику знает. Вот только горе тяжелой ношей свалилось ему на плечи — ходит, чуть сгорбившись, и ногу приволакивает, прихрамывать стал.