Знаменосец хохотнул и мельком зыркнул на гвардейцев — оцените, мол, шутку. Младший из алых плащей улыбнулся, остальные помрачнели.
— Вы не поняли, парни, — денщик покачал головой. — В столицу никто не идет. Кончилось ваше шествие, нагулялись. Отсюда уходите или пешком, или в гробах. Такой у вас выбор, ага.
За спинами свиты генерала Гора темнели построенные к бою полки. Трепыхались знамена, разъезжали вдоль фронта офицеры, царапали небо двузубые острия копий… Джоакин подумал: их ведь не так уж много — остриев. Две тысячи искровых копий да две тысячи вспомогательных частей — стрелков и легкой конницы. Против тридцати тысяч солдат Салема и Зуба. За повстанцами почти десятикратный перевес, и это плохо: кто-то может, чего доброго, поверить в победу.
Еще Джоакин подумал: зачем я выехал на переговоры? Все равно молчу, как рыба, да и что тут скажешь? Но если дойдет до боя, окажусь в первой шеренге. Первым пассажиром на Звезду… И что странно: умирать не хочется. Прежде было все равно, а теперь — нет. Хочется тепла — как в гостях у Салема, как за чаем с Луизой, как в таверне, где пела Полли. А холод и смерть — этого хватило на мою долю…
Генерал Гор открыл рот и произнес свои первые слова:
— Все сказано. Имеете час, чтобы сложить оружие. Иначе будете уничтожены.
Он развернул коня и двинулся к своим полкам. За ним гвардейцы и денщик, и знаменосец, ожегший крестьян последней презрительной ухмылкой.
А Зуб сказал негромко, но все же так, чтобы конники услышали:
— Зачем ждать целый час?
Откинул полу плаща и поднял фарфоровый самострел. Щелкнула пружина, скрежетнул разряд — крайний гвардеец мешком свалился с коня. Зуб отбросил пустой самострел и поднял другой. Сержант вскинул обе руки — по заряду в каждой. Три выстрела хлестнули прежде, чем генерал опомнился. Еще два алых плаща и мальчишка-знаменосец рухнули в грязь. Последний гвардеец развернулся навстречу стрелам, чтобы закрыть собой генерала. Он даже не обнажил меча, просто стоял живым щитом, понимая, что ничего иного не успеет. Зуб и Сержант, и пара молодчиков целились ему в грудь, а Бродяга — мимо его плеча, в шею генерала Гора.
— Не все сказано, генерал, — грубовато процедил Зуб, передразнивая говорок денщика. — Хотите битвы — извольте, пожалте. Но достанет ли вам силенок? Или — вернитесь в столицу живыми и дайте нам поговорить с ее величеством. Такой у вас выбор, ага.
Лицо генерала побагровело. Судорога отчаянной внутренней борьбы изуродовала черты. Рот искривился, оскалились зубы, налились кровью глаза. Казалось, кожа лопнет от напряжения и сползет, обнажив череп.