— Отправить птицу Ориджину… Герцог же понятия не имел, что должен выступить на Запад?
— Я не стала тревожить его пустяками.
— И никакого полка у Крутого Порога?
— Моран мог проверить эту часть истории: послать птицу своим людям на Пороге. Так что полк есть — стоит у Юлианина Моста, готов к маршу.
Джемис уважительно кивнул:
— Красиво сыграно.
Мира хотела пошутить о девичьей власти и силе цветочков… Но слишком устала для болтовни. Выдавить лтшнюю фразу было бы подвигом.
— Я составил мнение, — сказал кайр Джемис. — У вашего величества есть нечто общее с милордом.
И добавил после некоторого колебания:
— Сейчас не лучшее время, но я считаю, вы должны знать. Крестьянский бунт из Южного Пути перекинулся в Земли Короны. Бунтари приближаются к столице.
Перо
Декабрь 1774Г. ОТ СОШЕСТВИЯ
Дорога из Флисса в Алеридан (герцогство Альмера)
Старик имел роскошные усы: залихватски подкрученные кверху, осеребренные проседью. Возможно, как раз благодаря усам он и занял самое видное место в фургоне: впереди, на высокой лавке, спиной к козлам. Когда было ему скучно — отодвигал холщовую завесу, глядел на дорогу, поучал возницу. Когда начинал замерзать — задергивал полотно, разворачивался лицом внутрь фургона и принимался чесать языком. Что-что, а поговорить он любил и умел.
— Самое обидное: пострадал-то я зазря! Пал жертвою самой мерзкой и несправедливой напраслины. Десять лет я прослужил часовщиком у одного лорда — имени называть не стану, лорды того не любят. Служил верой и правдой, честь по чести — не так, как молодежь всякая. Любые задания исполнял: и сложные, и муторные, и сумасбродные. Велел его милость починить прабабкин «Коллет» — беру и чиню, не ропщу. Даром, что часики тридцать лет в комоде пролежали без завода, все шестерни потемнели, все щели пылью забились. Неделю только чистил, вторую чинил, на третью — пошли, родимые! Приказал брат его милости смастерить часы для собаки — и это сделал. На кой, спросите, терьеру часы? Брат его милости — знатный охотник, огромную свору держал, а одна сука была в особом почете. Он ее таскал повсюду, прямо не расставался. Пристроил на ошейник часы, научил собаку по команде «Время!» подбегать и подставлять холку так, что циферблат виден. Он ей тогда чесал шейку… А однажды встали башенные часы на шпиле дворца — в сотне футов над землей! Так и тут я выручил его милость: три часа провисел на веревках, что циркач какой-то, — но исправил.
До того старик увлекался воспоминаниями, что забывал с чего начал. Но фургон полз медленно — по зимнему-то снегу, — делать так и так было нечего, потому все слушали. Одна Анна Грета прерывала его недовольным, скрипучим окликом: