— Не вижу разницы, — отмахнулась Кристина, не удостоив его даже взглядом.
— В общем, мы тут посовещались и сошлись на том, что ты, недоумок, отделаешься легким испугом, то есть административной статьей. Князь Трубецкой заявление отзовет, можешь выдохнуть. Правда стоить это будет нашей корпорации прав на разработку только что открытой звездной системы. Понял, придурок, во сколько ты мне обходишься?
С этими словами бабуля отвесила мне болезненный подзатыльник. Я покорно склонил голову, когда ее сухонькая ладонь со свистом опустилась на мой многострадальную голову.
— Не «нашей», а «моей» корпорации, так между прочим, — пробурчал я, упрямо продолжая напоминать бабуле о своем праве на пост генерального директора «Имперских Самоцветов».
— Ишь ты, как перья распушил! — фыркнула Кристина Ермолаевна. Похоже, мое заявление ее только позабавило. Она небрежно отмахнулась, прощаясь с Филиным и не обращая на меня больше никакого внимания. — Сначала отслужи, а потом про свои права заявляй, директор хренов!
— В смысле «отслужи»?! — я растерянно замотал головой, переводя полный непонимания взгляд с нее на Дессе, Филина и обратно. Внутри все похолодело от нехорошего предчувствия. — Ты же только что сказала, что мне светит максимум «хулиганка»! Ну и кто меня с такой характеристикой возьмет на воинскую службу?
— Дело в том, Сашок… — вздохнул Павел Петрович, сокрушенно качая головой, — что со вчерашнего дня ты уже военнослужащий…
Глава 7
Адмиралтейство Военно-Космических Сил Российской Империи встретило меня торжественной тишиной и холодным блеском белого мрамора. Каждый мой шаг гулким эхом отдавался под сводами анфилады полупустых залов. Я шел по бесконечным коридорам, чувствуя, как страх и неуверенность липкой паутиной опутывают мое сердце. Голографические портреты прославленных космофлотоводцев в парадных мундирах неодобрительно взирали на меня со стен, словно безмолвно осуждая за недостойное поведение. Их пронзительные взгляды, казалось, прожигали меня насквозь.
Я чувствовал себя крайне неуютно и потерянно, насильно одетый в парадную курсантскую форму, которую мне выдали несмотря на все мои протесты, и которая сидела на мне мешком, стесняя движения и натирая в неожиданных местах, а фуражка так и норовила сползти на лоб, придавая сходство с дебильным пингвином. Я то и дело одергивал китель, пытаясь придать себе более достойный вид, но тщетно. Где-то в недрах здания лязгали лифты, приглушенно гудела вентиляция, рождая иллюзию что в здесь все-таки есть люди.
Передо мной вышагивал караульный в полном боевом скафандре, похожий на ходячий памятник самому себе — тяжелый, громоздкий, отлитый из бронзы. Сквозь непроницаемо-черное забрало шлема не было видно лица, лишь матово поблескивали линзы оптических сенсоров. Его стальные подошвы печатали шаг по мраморным плитам, как метроном отсчитывали удары моего сердца, гулко разносясь под высокими потолками. Каждый шаг вояки отдавался зловещим шипением пневмоприводов. За моей спиной так же чеканил шаг еще двое бойцов с винтовками наперевес, будто я был опасным диверсантом, а не недоразумением в мундире не по размеру. От всех троих исходила аура сдержанной угрозы и неумолимой силы.