Однако закончить тираду Папе было не суждено.

— Старший сержант, уймите уже свой пыл! — уже второй раз выручил меня секретарь. — Василькова вызвал лично полковник Кнутов…

Рычков медленно перевел взгляд с меня на робота и обратно, явно прикидывая, стоит ли и дальше продолжать. По скулам заходили желваки, пальцы судорожно сжались в кулаки, будто Папе хотелось сгрести меня за шкирку и хорошенько приложить физиономией об стену. Однако вопреки моему ожиданию, Папа вдруг сдулся и отступил на шаг, засопев. Видимо, вспомнил, как я спас его шкуру во вчерашней бойне.

— Ладно, но чтобы мигом после разговора в казарму! — построжился он для проформы, тыча мне в грудь волосатым пальцем.

С этими словами он развернулся и тяжело протопал вдоль по коридору, то и дело оборачиваясь на меня и что-то бурча себе под нос. Я проводил его ошарашенным взглядом, не понимая, что это вообще сейчас было. Впрочем, гадать об этом времени не было — секретарь уже открыл дверь, приглашая меня войти. Собравшись с духом и мысленно приказав себе держать язык за зубами, я шагнул через порог кабинета…

Полумрак помещения, едва разгоняемый тусклым светом настольной лампы, обволакивал меня гнетущей, вязкой тишиной. Лишь тихое гудение вентиляции, да мерное попискивание какого-то электронного коммуникатора нарушали застывшую неподвижность воздуха.

Я остановился перед широким металлопластиковым столом, за которым в массивном кресле восседал командир 13-го штрафного батальона. Кнут смерил меня тяжелым, изучающим взглядом единственного уцелевшего глаза — второй, как я слышал, он потерял в одном из боев в Венденскую войну. Его изрытое оспинами и рубцами лицо словно вырубили из замшелого булыжника. Тонкие, искривленные в вечной усмешке губы, орлиный нос с горбинкой, квадратный подбородок. Лишь проблески седины в черных, коротко стриженых волосах, да россыпь морщин у висков выдавали почтенный возраст.

— Рядовой Васильков по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я, вытягиваясь в струнку и щелкая каблуками так, что гулкое эхо пронеслось под сводами кабинета.

Кнутов продолжал молча сверлить меня немигающим взглядом. Казалось, он пытается просканировать меня насквозь, вывернуть наизнанку, препарировать каждую мысль. Под этим пристальным, гипнотическим взором я вдруг ощутил себя букашкой, которую вот-вот раздавят тяжелым армейским ботинком.

— Вольно, Присаживайся, боец. Нам есть о чем потолковать.

Я на негнущихся ногах приблизился к столу и опустился на самый краешек стула, будто то был электрический стул для смертников. Сердце бешено колотилось где-то в горле, во рту мгновенно пересохло. Чего ожидать от этой странной аудиенции, я понятия не имел. Лишь одно знал наверняка — если уж сам командир части вызвал рядового штрафника к себе, добром это точно не кончится.