Сам не заметил, как мой голос зазвенел от напряжения и обуревавших меня чувств. На последних словах я и вовсе вскочил со стула, грохнув ладонью по столешнице. И лишь сейчас до меня дошло, что я сейчас сорвался и сильно перегибаю. Орать на полковника, да еще и чуть ли не в лицо ему тыкать?! Это ж чистой воды самоубийство! Аж холодный пот прошиб от осознания собственной дерзости.
Однако, к моему удивлению, Кнут и бровью не повел. Только губы чуть дрогнули в невольной усмешке. Смахнув голограмму письма, он откинулся в кресле и смерил меня долгим, испытующим взглядом. Пауза, казалось, длилась целую вечность. Наконец полковник неторопливо, будто нехотя, разомкнул губы:
— Не спорю, есть в тебе кураж и огонь, доставшийся от твоих родителей. О которых, как о героях 1-ой Александрийской войны, я конечно же, слышал… Но не слишком ли ты со старта круто берешь? После вчерашней стычки возомнил себя бывалым воякой? Богомола убил, так теперь все тебе по плечу? Не торопись с выводами, сынок. Тут каждый новый день как последний…
Кнут умолк и отвел взгляд, о чем-то напряженно размышляя. А потом снова впился мне в лицо пронзительным взором своего единственного глаза:
— Сам-то веришь, что продержишься тут хотя бы месяц? Без чьей-либо поддержки, без руководства опытных командиров? Да ты и недели не протянешь! Сожрут тебя в этих джунглях, и косточек не найдут…
Я хотел было возразить, огрызнуться, да только язык не повернулся. Ибо, сказать по правде, в глубине души я и сам прекрасно понимал, что не выживу. Просто так не хотелось сейчас, после вчерашней виктории над этими страшными насекомыми призвать это. Наоборот я был окрылен победой, своей значимостью в ней и очень оптимистично был настроен. Но нужно было признать прав Кнут, ой как прав! Это не ночные клубы на Москве-3 штурмовать, здесь кромешный ад…
Видать, все это отразилось у меня на лице. Поняв, что урок усвоен, Кнут смилостивился.
— Ладно, боец, свободен… Ступай…
— Есть, господин полковник… — обреченно выдавил я, поднимаясь и чувствуя, как напускная бравада стремительно сдувается, уступая место неизбежному смирению и покорности судьбе. — А зачем вызывали-то? Письмо показать?
— На тебя такого дерзкого и красивого полюбоваться, — огрызнулся полковник. — Пошел отсюда…
Щелкнув каблуками, я развернулся и вышел прочь. На душе было препаршиво. Все настроение испортил падла. Да еще один заступничек — этот дядя Паша, несмотря на погоны и звание решивший унизиться перед этим одноглазым, при этом и меня унизив. По сути, только хуже сделал…
* * *