Язык скользнул из пасти, ощупывая воздух перед мордой Фырка, и от дыхания змея мех на груди бурундука прилип к коже.

— Они начали строить артефакты, — продолжил змей. — Ловушки. Батареи. Устройства, высасывающие Искру из наших тел и запирающие нашу суть в камне и металле. Они научились у нас всему и обратили наши знания против нас. Одних убивали, других запирали в камне, и выжившие бежали. Совет принял решение. Мы покинули Землю и разорвали все Пакты с ними. Отступили сюда, на мёртвый спутник, куда ни один смертный не дотянется.

Змей выпрямился. Голова его вернулась на прежнюю высоту, под свод амфитеатра.

— Твоя привязка к Лукумону, это повторение ошибки, за которую мы заплатили тысячами развоплощенных духов. Если мы позволим тебе жить, другие последуют твоему примеру. Молодые духи вернутся на Землю, привяжутся к смертным, и через поколение всё повторится и наша суть снова окажется заперта в чужом камне. Ты должен быть распылен, чтобы другим было неповадно.

* * *

Радулов услышал это в моём молчании. Он шагнул ближе, и подошвы его туфель хрустнули по стерильной чистоте. Его тяжёлая рука, с длинными пальцами, легла мне на плечо и сжала.

— Убери руки от неё, — произнёс он, и голос его был низким, хриплым, сорванным, голосом человека, державшего себя за горло последний час и наконец отпустившего. — Ты слышишь меня? Убери инструменты и отойди от стола. Ты полез туда, куда я просил тебя не лезть, и теперь она срывает ритм. Если она умрёт на твоём столе, Илья, я тебя убью. Голыми руками.

Я не повернулся. Его пальцы давили мне на трапецию, и от этого давления рука, державшая микропинцет в ране, чуть дрогнула, и кончик инструмента качнулся в окулярах. Миллиметр. В стволе мозга миллиметр — это чья-то жизнь.

— Убери руку с моего плеча, — сказал я. — Сейчас.

— Ты…

— Убери руку. Или в следующую секунду мой инструмент качнётся ещё на миллиметр влево, и мы оба будем стоять над трупом.

Пальцы на моём плече разжались. Радулов отступил на шаг, и я услышал его дыхание за спиной, частое, рваное.

— Ты был прав, — сказал я. Слова выходили ровно, хирургическим голосом, потому что руки мои всё ещё стояли в ране и этот голос был единственным, каким я умел говорить над открытым черепом. — Это не глиома, а кристалл. Спрессованная Искра, вросшая в ствол. Ты десять лет говорил, что это астральный яд, и ты был прав, а я ошибся, и если ты хочешь услышать это — я ошибся. Но я здесь, и руки у меня в её голове, и ты выбираешь прямо сейчас: либо ты мне доверяешь и даёшь работать, либо берёшь скальпель и делаешь сам.