Времени на перфузию будет мало. Ствол мозга без кровотока живёт четыре минуты, после чего начинается необратимая гибель нейронов. За четыре минуты раствор должен был разрушить кристалл, или Анна потеряла бы последнее, что ее ещё удерживало на этом свете.

Я взял первую микроклипсу и завёл в рану. Правая рука держала клипсодержатель, левая придерживала ткань микропинцетом. Под двадцатикратным увеличением я нашёл правую заднюю нижнемозжечковую артерию, подвёл браншу клипсы под сосуд и защёлкнул. Артерия сжалась, пульсация в ней прекратилась. Первый замок встал.

Вторую клипсу я наложил на левую заднюю нижнемозжечковую. Третью и четвёртую, на парамедианные ветви базилярной, уходившие к зоне кристалла. Четыре клипсы, четыре перекрытых сосуда, и участок ствола вокруг кристалла остался без притока.

Свечение кристалла дрогнуло. Пульсация замедлилась, импульсы стали реже и слабее, и я увидел, как по поверхности кристалла прошла мелкая рябь, похожая на судорогу. Кристалл чувствовал, что его отрезали от еды.

— Время пошло, — сказал я. — Четыре минуты. Ника, шприц.

Ника подала мне шприц с раствором, уже присоединённый к спинальной игле. Игла была тонкой, с кончиком, заточенным под углом, позволявшим войти в сосуд диаметром в доли миллиметра. Я видел такие иглы в нейрохирургических каталогах и работал ими дважды в жизни, но на сосудах покрупнее.

Я подвёл иглу к верхнему полюсу кристалла, к той самой артериоле, через которую он получал кровь. Под двадцатикратным увеличением артериола выглядела жёлто-розовой нитью, прилипшей к синей грани, и попасть в неё означало ввести кончик иглы в просвет шириной в треть миллиметра.

Правая рука пошла.

Мелкая дрожь появилась внезапно, на грани ощутимого, и под микроскопом она превратилась в размашистое качание. Кончик иглы прыгал вправо-влево, и каждый такой прыжок мог проткнуть ствол мозга. Я остановил руку, упёр локоть в стойку микроскопа и попробовал снова. Дрожь вернулась. Мышцы предплечья были перегружены, адреналин гулял по крови третий час, и запас точности, которым я оперировал всю жизнь, кончился.

Ника увидела. Она стояла напротив и смотрела не в микроскоп, а на мои руки, и по её лицу я понял, что она видит дрожь.

Она обошла стол, встала сзади, вплотную, и я почувствовал тепло её тела через ткань хирургического халата. Ладони Ники легли на мои предплечья, обхватив их снизу, и пальцы сомкнулись над лучевыми костями.

Мягкое и ровное тепло пришло изнутри. Оно пошло от её ладоней в мои мышцы и я узнал его. Искра. Крошечная, едва ощутимая, та самая крупица магической энергии, которая была у Ники и которой она почти никогда не пользовалась, потому что для лечения её не хватало. Сейчас она пустила эту Искру в мои предплечья, и тепло расползлось по волокнам разгибателей и сгибателей кисти, снимая спазм с каждого мышечного пучка по отдельности, и дрожь ушла. Мгновенно.