Она выслушала меня до конца, не перебив, и смотрела всё это время мне в лицо.

— Сядьте, Илья, — сказала она. — Шея затекает на вас смотреть.

Я сел. Этим тоном я неделю двигал госпитали и генералов, а здесь, напротив этой женщины, он ничего не значил.

— Я устала, — сказала она. — Сил нет. Я не жалуюсь, читайте что это факт из анамнеза, вы же любите факты. Решение моё. Вашего разрешения тут не спрашивают, и магистр ни при чём, он записал под диктовку и внёс две моих правки, — она разгладила ладонью подол. — И с бумагой вы воюете зря. Воевать надо было бы с причиной, а причину вы знаете лучше всех в этом здании. Тот подвал лезет каждую ночь. Ваша схема подарила мне четыре часа сна, и я за них благодарна, только схемы кончатся раньше. Скажите честно, как лекарь. Память вернётся?

Я молчал. Врать ей было нельзя, а правду она знала еще до вопроса.

— Вот, — кивнула она. — Вернётся. Целиком, одним куском, вы мне сами расписали механику склейки, слово только подобрали помягче. Жить с этим куском я не смогу.

Аргументы у меня кончились, остался один, последний, и я выложил его на стол следом за папкой.

— Я же ваш сын.

В палате стало тихо. Где-то внизу, семью этажами ниже, провыла и стихла сирена. Анна сидела прямо и смотрела мне в лицо.

— Мне это сказали в первый же день, — сказала она. — Здешние лекари. Я ничего не почувствовала, для меня это была строчка из чужой автобиографии. Уж простите меня за такую аллегорию. Потом смотрела на вас и наблюдала, — она перевела дыхание. — Мальчик из подвала, у которого нет лица. Это ты.

— Мама…

— Тогда тем более, — она не дала мне договорить, и голос её впервые за разговор сел. — Тем более, Илья. Я не хочу, чтобы ты стоял рядом и смотрел, как я схожу с ума. Этого никакой сын не заслужил. Ты, судя по тому, как тебя тут слушаются, тем более.

Ответить мне было нечего. Она подтянула к себе тетрадь с тумбочки, открыла на заложенной странице и развернула ко мне. Страницу она расчертила на два пункта, почерк был ровным, но нажим такой, что в одном месте бумага была продавлена до дыры.

— Теперь условия, раз уж ты пришёл с папкой. Первое. Никакого наркоза и никакого сна. Я буду в сознании до конца, это моя Искра и мои проводы. Второе, и его ты повторишь своим людям дословно. Если на столе я начну вспоминать и кричать, работу не останавливать. Что бы я ни кричала. Ты понял меня, Илья?

— Понял, — сказал я. Возразить ей мне было нечего.

— Хорошо, — она закрыла тетрадь и вернула карандаш на прежнее место, поперёк обложки. — Папку забери. Она тебе сегодня ещё пригодится.