Сестра за стойкой привстала, и я отметил на ее стойке, между журналом и переговорным устройством, стеклянную банку с полевыми ромашками, единственное цветное пятно на весь этаж. Коридор повернул, за поворотом открылся короткий тупик с единственной дверью, и возле этой двери не было охраны, только пустой стул.
— Пост внутри контура, — сказал Серебряный, поймав мой взгляд. — Снаружи не держим, ей… так спокойнее.
Он остановился, не доходя до двери шагов пять.
— Дальше сами, Илья Григорьевич. Я подожду здесь.
Я посмотрел на него. Магистр стоял у стены, с платком в опущенной руке, с наливающейся на скуле гематомой, смотрел в сторону, на пустой стул, и в его отведенном взгляде я прочитал больше, чем в любом его докладе. Он знал, что за дверью. Он это уже видел. И он не хотел стоять у меня за спиной в тот момент, когда увижу я.
Пять шагов до двери я шел, наверное, дольше, чем весь сегодняшний путь от трапа.
Я лекарь. И даже я готовил себя к этой двери так, как готовят родственников в коридоре реанимации. Но я перебрал в голове варианты того, что может ждать меня за дверью, инвалидное кресло, пустой взгляд, чужой испуг, разложил их по вероятностям и на каждый заготовил лицо.
На последнем шаге я поймал себя на том, что иду, как ходил в Пекине к операционному столу, с опущенными расслабленными плечами и разогретыми кистями. Фырк на плече сжался в теплый неподвижный комок.
Я положил ладонь на ручку, отсчитал три удара сердца, нажал, и открыл дверь.
Воздух застрял у меня в горле.
Глава 4
В палате ярко горел свет, и в кресле у окна сидела женщина с книгой.
Я стоял в дверном проёме и не мог сделать шаг, потому что всё, к чему я готовился в коридоре, оказалось не про эту комнату. К проводам и мониторам, к мутному взгляду поверх моего плеча.
Вместо этого светлую комнату наполняли самые обычные вещи, застеленная кровать, ваза с полевыми ромашками на тумбочке, плед, сложенный на подлокотнике. Женщина в кресле была одета в простое домашнее платье, седые волосы аккуратно собраны на затылке, и она читала.
Она выглядела как отдыхающая в хорошем санатории. Годы астрального рабства, кома, операция на стволе мозга, неврологический шторм, выжженный поводок, по ней не читалось ничего из этого списка. Набранный вес, ровный цвет лица, спокойные руки. Любой лекарь на моём месте зафиксировал бы блестящий результат.
Я стоял и не мог заставить себя обрадоваться, потому что помнил другое. Я помнил, как эта женщина месяц назад, в муромском боксе, в первый раз посмотрела на меня без ужаса, как её губы, разучившиеся говорить за десять лет, собрали моё имя. Илюша. Это слово я увёз с собой в Москву и в Пекин. С этим словом я шёл сейчас через коридор.