— Там Лена.
— Знаю, что Лена! Поэтому и говорю быстро, а ты слушай быстро! Бери мою Искру. Всю, целиком. С ней у тебя будет хоть что-то, кроме халата.
— Нет.
— Да почему нет⁈
— Потому что я видел, как осыпаются духи, — я взял его в ладонь, снял с плеча и держал перед собой, глаза в глаза. — Фырк, Искра это не твоё имущество, это ты сам. Отдашь всю, и тебя не станет. Не «ослабнешь», не «отлежишься». Не станет.
— Я решаю, что мне отдавать!
— А я решаю, что мне брать. Я лекарь. Я не плачу одним больным за другого.
— Я тебе не больной!
— Ты мне друг. Тем более не плачу.
Фырк замолчал. Он сидел у меня в ладони, маленький, взъерошенный, с сорванным за ночь голосом, и смотрел на меня снизу так, как не смотрел никогда.
— В Муроме твоя жена носит твоего сына, — сказал он тихо. — Если ты ляжешь за этой дверью, кто ей скажет? Я? Я не пойду ей это говорить, двуногий. Я лучше лягу тут, рядом с тобой, вот и весь мой расчёт. Так что-либо мы идём с Искрой, либо не идёт никто.
— Мы идём как есть, — сказал я. — Прости.
— Дай хотя бы за Старейшинами слетаю… — сделал очередную попытку Фырк.
— Они не успеют.
Я поставил его обратно на плечо и сделал шаг в коридор.
Шага я не закончил. Фырк на плече сжался в комок, оттолкнулся всеми четырьмя лапами и прыгнул мне в грудь. Толчок был как от мяча, пущенного в упор, только толчок этот прошёл внутрь, сквозь рёбра, и плечо стало пустым.
— Фырк! — я ударил себя ладонью по груди, по рёбрам, как хлопают по карману, в котором что-то загорелось. — Фырк, куда⁈ Вылезай! Вылезай сейчас же, засранец, чтоб тебя!..
Внутри стало горячо.
Глава 18
Жар пошёл из середины груди, из точки под грудиной, ровным кругом во все стороны, в плечи, в руки до кончиков пальцев, вверх по шее, и вместе с жаром начал меняться мир. Сначала звук: я услышал собственное сердце, громко, как через стетоскоп, а следом, вторым слоем… Чужие сердца, много, ровный хор сердец по всему зданию, этаж за этажом вниз.
Потом цвет: аварийные плафоны в коридоре из мутно-оранжевых стали просто оранжевыми, ясными, у темноты появилась глубина и слои, и по этим слоям я видел теперь, где стена, где пустота за стеной, где проводка под штукатуркой.
Потом вернулся вес: как будто я не знал, что хожу неполным, а теперь мне вернули недостающее, и тело село на кости плотно, как садится по руке старая перчатка.
— Фырк! — заорал я во всё горло. — Чёрт! Фыы-ы-рк! Нее-ет!
Сердце ухнуло вниз и разбилось на мелкие кусочки. Но тут…
Из груди, спиной вперёд, ошалело выкарабкался комок.
Шерсть дыбом, глаза круглые, усы враскос. Он вывалился мне в подставленные ладони, сел и уставился на меня.