Суток у нас не было. Я взялся и повёл, грубо, по-полевому, без анестезии: выжег остаток чужого приказа, как выжигают клеща, и стянул нити по всей длине, внахлёст, некрасиво, до первого госпиталя.

— Терпите, магистр.

— Терплю, — просипел Серебряный сквозь зубы. Пальцы его ожили, сжались в кулаки, разжались, он перевернулся на живот, встал на четвереньки, поднялся в рост, качнулся и устоял. На лице его, всегда закрытом, стояла теперь простая рабочая злость. — Благодарю. Тридцать лет я подписывал приговоры чужой рукой, Илья Григорьевич. Этот исполню своей.

— Теперь слушайте расклад, магистр, времени на второй раз не будет, — я говорил быстро, глядя, как у стены шевелится серая роба. — Моя Искра не боевая. Она лекарская, я драться ею не умею. Зато умею отдавать. Я встану за вами, положу руку на плечо и буду наполнять вас, ровно, сколько выдержу. Деритесь моей силой как своей. И второе: я вижу Сонаром. Всё, что он вам покажет, я увижу насквозь и буду вести голосом. Верьте голосу, не глазам.

— Принято, — Серебряный уже разворачивался к простенку. — Тридцать лет мечтал о таком ассистенте, Илья Григорьевич. Жаль, что по такому поводу.

У стены поднимался Радулов.

Он вставал медленно, держась за подоконник, на серой робе лежала белая пыль, из рассечённой брови шла кровь, первая за эту ночь. Он тронул бровь пальцами, посмотрел на пальцы с настоящим удивлением, и перевёл взгляд на меня.

— Сосуд загорелся, — сказал он. — Любопытно. Пустых сосудов не бывает, выходит, ошибся я, а не учебник… Ты пришёл говорить или драться, Илья? Спрашиваю, потому что времени у тебя мало в обоих случаях.

— Говорить. Два слова, ты их заслужил. Анна умерла. Сорок минут назад, на моём столе, в сознании, добровольно, под её собственной подписью. А Искра её роздана. Вся, до капли, в город, в сорок две тысячи твоих граф, и город сейчас дышит ею. Твоя перепись стёрта, отец. Стёрта её рукой.

— Анна, — сказал он.

На этом имени в глубине его контура прошёл сбой, я видел его Сонаром, короткий, как перебой в ровном пульсе, и мне показалось, что слова хватит.

Слова не хватило.

— Значит, зря я берёг её все эти годы, — сказал Радулов, и контур его встал обратно в ровный страшный ход. — Что ж. Тогда закончим без слов.

— Наполняю, — сказал я, и ладонь легла на плечо магистра. — Деритесь.

Кабинет исчез.

Мы стояли в стеклянном кубе, все, я, Серебряный, Лена у стола, которого не было, и стекло сжималось, стены шли внутрь со скрипом пресса, и воздух кончался, я чувствовал, как он кончается, лёгкие брали пустоту. Сонар говорил мне: ложь, стен нет, воздух есть, дыши. Тело говорило: умираем. Я выбрал Сонар, вдохнул пустоту, и пустота оказалась воздухом.