— Иллюзия! — крикнул я. — Магистр, стёкол нет! Он в четырёх шагах, у окна, чуть левее!

— Вижу, — Серебряный выбросил руку, и невидимый мне удар ушёл в сторону окна.

Куб лопнул. Мы стояли в кабинете, и портьера у окна догорала по кромке, срезанная ударом магистра, а Радулов стоял уже не у окна, у шкафа, и бил в ответ.

Дальше я перестал считать время.

Бой двух менталистов снаружи выглядит почти как тишина, я знал это по рассказам. Изнутри всё было иначе. Кабинет менялся рывками: то он был подвалом, серым, с лампой на шнуре, и под лампой стоял стул, и я знал, чей это подвал, потому что стоял передо мной человек, который его построил.

Я шёл сквозь подвал, повторяя себе, что пол под ногами паркетный. То кабинет становился ямой, чёрной, дышащей, и из ямы поднимался вой на такой ноте, что ныли пломбы. То просто рвалось: люстра осыпалась дождём, стёкла портретов лопались по стенам одно за другим, оконные рамы выгнуло наружу, и Лена за столом снимала осколки из воздуха над Государем, все до одного, ладонями, как снимают мошкару.

Серебряный держал середину.

Он стоял в шаге передо мной, чуть боком, и работал так, как работают хирурги его класса, экономно, без единого лишнего движения, удар, щит, удар, и я держал ладонь на его плече и лил. Искру, ровно, непрерывно, как ведут переливание, из своего резерва в его контур, и его удары ложились всё той же силой, а мой запас шёл вниз, и это была правильная арифметика, потому что вдвоём мы весили как раз столько, сколько весил Радулов один.

А глаза в этой связке были мои.

— Левый он! — я видел Сонаром то, чего не видел магистр: где из трёх Радуловых настоящий, где под ровным полом собирается провал, где ложь. — Правые двое пустые! Под ноги, магистр, он рушит пол, это тоже ложь, стойте где стоите! Теперь окно!

— Принял… — Серебряный бил по моим подсказкам, не проверяя ни одной.

Сдавать мы начали одновременно.

Дно резерва я почувствовал ясно, как чувствуют дно бака: рука на плече магистра стала тяжёлой, в глазах по краям пошла серая кайма, и Фырк на плече прохрипел мне то, что я знал сам: дно, двуногий, скребём по дну. Свежие швы Серебряного расходились, я видел Сонаром, как рвётся моя работа, нить за нитью, он держал удары уже на характере, и очередной щит у него вышел с опозданием, и опоздание обошлось нам в книжный шкаф, разлетевшийся за нашими спинами в щепу.

— Долго… не удержим, — сказал Серебряный ровно, как докладывают. — Илья Григорьевич, если у вас есть мысль, сейчас самое время.

Мысли у меня не было. Из-за стола вышла Лена, я не звал её, Государь не держал, и она встала слева от Серебряного, и положила ладонь ему на другое плечо, зеркально моей.