— Однако, — сказал Коровин и снял шапочку.
Летяга спикировала до середины высоты, распахнула лапы, и свет пошёл вниз. Опускался он медленно, расходясь на нити, и нити расходились по койкам, к тем, кто лежал ближе, от них дальше, как разбирается вода по сухим бороздам. Семён стоял с поднятым измерителем и смотрел, как стрелка, двенадцать суток жившая у левого упора, пошла вправо. Медленно, на деление, на полтора.
— Фон плюс ноль шесть по шкале, — сказал он в гарнитуру. — Растёт. Подтверждаю рост.
На койках начали садиться. Не все, десяток человек по ближним рядам, но они садились, и женщина с сорванным голосом у прохода спросила соседку, что это было, а соседка ответила, что не знает, и обе смотрели вверх. У дальней стены дежурная сестра плакала, стоя, не прекращая менять флакон.
Тарасов пронёсся мимо по проходу, на ходу бросив Семёну «работает, докладывай в штаб каждые пять минут», и исчез в детской. Там, за стеклом бокса, монитор Ивана держал синус, а на стекле, висели две утки, нарисованные цветным карандашом.
Летяга уже уходила. Она набрала высоту одним махом, скользнула к вентиляционной шахте, и Семён увидел, как от тёмного угла под фермами отделились три плоские тени и беззвучно пошли ей наперерез.
Крикнуть он не успел.
Сквозь крышу манежа, сквозь бетон и фермы, не ломая их, сверху прошёл свет, столб шириной с дорогу, и в столбе Семён увидел птицу. Орёл из звёздного света, с размахом крыльев в половину манежа, прошёл над рядами беззвучно, и три тени, попавшие в его свет, кончились.
Свет погас. Крыша вернулась. Летяга ушла в шахту, и манеж некоторое время молчал, всеми тремя сотнями дыханий.
— Однако, — повторил Коровин и надел шапочку обратно. — Наливай не наливай, а такое чаем не запьёшь.
Семён поднял гарнитуру и обнаружил, что рука у него дрожит. Он подышал, дождался ровного голоса и доложил в штаб по форме, доставка принята, фон растёт, попытка перехвата отбита силами… он запнулся, потому что графы для таких сил в докладах не было, и закончил своими словами, отбита старшими.
Глава 16
К четвертому такту бригада нашла ритм.
Отпускание на счет семь, отрыв доли, доклад Лены, лапы Фырка, и такт закрывался за неполные четыре минуты. Носильщики менялись у стены, Айла, за ней Шипа, за ней Ррык, лев принимал долю у бурундука в зубы, за загривок, как обещал, и уходил сквозь стену. Тарасов вёл цифры ровным речитативом, сто двадцать четыре, сто двадцать, сто восемнадцать, и я слушал этот обратный отсчёт давления, зная, что остановить его нельзя, можно только успеть.
На шестом такте Анна заговорила.