— С возвращением, Илья Григорьевич.
Голос пришёл из глубины коридора, со стороны штабного зала и все обернулись. Из бокового прохода к ним шёл магистр Серебряный.
Всегда безупречный костюм был измят, будто магистр спал в нём, не одну ночь. Под глазами лежали чёрные тени, щёки запали, двигался он экономно, как двигаются люди, у которых силы расписаны до вечера.
Всем было видно, что этого человека выжали.
Серебряный остановился в трёх шагах, посмотрел на Илью, на команду он не посмотрел вовсе, будто коридор был пуст.
— Идёмте со мной, — сказал он. Помолчал, и следующие слова выговорил с видимым усилием, по одному. — Вам… вам я первому покажу.
Глава 3
Серебряный шел быстро, так что даже мне, с моими длинными ногами, приходилось держать темп.
Коридоры штаба сменяли друг друга, ковры кончились вместе с лепниной, пошли голые стены казенного зеленого цвета, и люди навстречу попадались все реже. У неприметной двери с двумя часовыми Серебряный приложил ладонь к темной панели, панель мигнула, и за дверью открылась кабина грузового лифта, обшитая тусклым металлом. Мы вошли, створки сомкнулись, и пол мягко пошел вниз.
Я смотрел на цифры над дверью. Они шли в минус.
— Его взяли, — сказал Серебряный, не поворачивая головы. — Радулова.
Лифт продолжал опускаться, а я перестал понимать, где верх. К чему я готовился за эти сутки, я знал точно, к новостям о Нике, к новостям о матери, к цифрам эпидемии, к любой из этих трех бед и ко всем сразу. Список был закрытым. Отца в этом списке не было.
— Когда?
— Трое суток назад.
Трое суток. Я стоял в металлической коробке, уходящей под московскую землю, и складывал арифметику. Трое суток назад я сидел в реанимационном боксе между Мэй и Лань и следил за билирубином. Человек, за которым охотились Канцелярия, Совет Старейшин и половина спецслужб континента, человек, которого я упустил в Эфесе и чью сеть должен был выпотрошить по приказу Совета, лежал в этот момент лицом в землю где-то на границе, без меня, пока я кроил печень.
Внутри поднялись два чувства сразу. Первым пришло чистое физическое облегчение, главная угроза моей семье лежала теперь в клетке. А следом, по его горячим следам, пришла злость.
— Трое суток, — сказал я. — Я звонил с борта по спутниковой связи. Вы знали, что я в воздухе. Почему я узнаю об этом в лифте?
— Приказ, — Серебряный смотрел на цифры над дверью. — Режим полного молчания по всем каналам, без исключений для родственников. И потом, Илья Григорьевич, будьте честны с собой. Что бы вы сделали с этим знанием в Пекине, за сутки до вылета, кроме глупостей?