Слёз не было. Я взял её руку из-под простыни, холодную, лёгкую, подержал в обеих ладонях, сколько держат, и убрал обратно.
— Спи, — сказал я. — Рассказы остались с тобой.
В штабной зал я поднялся в начале седьмого, и в окна било солнце.
Фырк доехал на моём плече до порога и там учуял. У поста связи, на журнальной стойке, стояло блюдце с сушками, дежурная смена выставила, и бурундук перетёк туда, не спрашивая, взял сушку в обе лапы и захрустел. Связисты смотрели на него с уважением, как на фронтовика в буфете, и никто не сказал ни слова.
Грач стоял у главной карты. Небритый, с карандашом за ухом, он смотрел на свою таблицу циклов, на ряды дат и цифр, которые мы считали трое суток, и, услышав меня, обернулся.
— Утренние поступления по всем четырем зонам, — сказал он. — Ноль. Не снижение, Илья, ноль, впервые за тринадцать суток. Планка не сдвинулась с четырёх часов, квота не выбирается, счетчик цикла стоит на нуле и не идёт. Я час перепроверял и докладываю только теперь. Он не идёт. Программы больше нет.
Он положил карандаш поперёк таблицы, как кладут инструмент по окончании работы, и больше ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.
Я подошёл к экранам телемоста. Четыре зоны, четыре картинки: манеж, где Семён шёл вдоль коек со своим измерителем, госпиталь на Пресне, корпуса в Сокольниках, лаборатория, где Зиновьева спала лицом на журнале и никто её не будил. Доклады со всех точек стояли в углу экрана короткой колонкой, приняты, приняты, приняты, приняты.
И в эфире, впервые за эти сутки, стояла тишина. Чистая, без вызовов, без тревог, рабочая тишина утренней смены, и сквозь неё с манежа доносилось, как звякает о кружку ложка.
Солнце поднималось над живым городом.
Эпидемия кончилась.
Глава 19
Утром первых суток при дневном свете я вышел на обход манежа, и манеж я не узнал.
Свет шёл через верхние окна широкими полосами, ложился на ряды коек, и в этом свете зона выглядела обычной, шумной больницей. По проходам катили тележки с завтраком, у постов ругались из-за графика, в шестом ряду кто-то требовал второй компот, и дежурная сестра отвечала, что компот выдается по норме, а норму составляла не она. Две недели манеж молчал, дышал и пищал мониторами. Теперь он разговаривал.
Зиновьева догнала меня у третьего ряда со свежей лентой замеров.
— Фон держится выше порога во всех секторах, — она вела пальцем по колонке. — Восемь замеров с шести утра, разброс в пределах погрешности. Он не проседает, Илья Григорьевич. Он стоит, как будто так было всегда.
— Аппаратура?
— Не успеваем оформлять, — она сказала это с жалобой интонацией, но глаза её сияли. — За утро сняли с вентиляции одиннадцать человек, с диализа четверых. Аппараты списываем в резерв быстрее, чем техники пишут акты, старший инженер ругается, что мы ломаем ему отчётность. Я обещала, что мы будем ломать её и дальше.