Женщина у окна дочитала, без спешки заложила страницу закладкой и поднялана меня глаза.

Он был ясный и спокойный. Она смотрела на моё лицо и ни один мускул её лица не дрогнул.

— Вы Илья? — спросила она. Голос был негромкий, чуть глуховатый. — Лекари говорят, вы мой сын.

Лекари говорят. Не «я знаю». Не «Илюша». Лекари говорят.

Я сглотнул и сделал шаг в палату.

— Да, — сказал я. — Я Илья.

— Проходите, садитесь, — она указала на стул у окна, напротив своего кресла. — Мне говорили, что вы приедете. Вы ведь лекарь?

— Хирург.

— Это хорошо. Здесь все очень внимательные.

Я сел напротив и мы начали общаться. О палате, «светлая». О еде, «приличная, только компот приторный». О погоде за окном, «жаркой для июля». Она отвечала короткими законченными фразами, ни разу не переспросив и ни разу не потянув паузу, и в каждом её ответе была одинаковая температура. Я задавал вопросы и слушал, как слушаю пациентов, вторым слухом, тем, который ловит не слова.

— Вы что-нибудь помните? — спросил я, когда с погодой было покончено. — Про то, что было раньше. До этой палаты.

— Нет, — она сказала сразу, без напряжения. — Совсем ничего. Лекари объяснили, что это защитная реакция мозга после долгой болезни. Сказали, память может вернуться, а может нет и что второе, возможно, к лучшему, — она разгладила ладонью плед на подлокотнике. — Я не жалуюсь. Говорят, то, что я не помню, помнить не стоит.

— А Муром? — я держал голос ровным специально. — Больница, зимний сад на этаже. Женщина-главврач, высокая, седая. Хирург добрый, Игорь Степанович.

— Нет, — повторила она с той же лёгкостью и посмотрела на меня внимательнее. — А должна?

Должна, хотелось сказать мне. Там тебя собирали по кусочкам четыре человека и пять духов, там ты дышала сама в первый раз за десять лет, там ты назвала меня по имени. Вместо этого я качнул головой:

— Не обязательно.

Она, видимо, уловила что-то в моём лице, потому что сделала то, чего я не ждал, подалась вперёд и накрыла мою руку своей.

Тёплая сухая ладонь легла на мою, задержалась там на немного и застыла, не зная, что делать дальше, потому что за жестом ничего не стояло.

Так кладёт руку человек, которому сказали, это твой сын, ему сейчас трудно, сделай что-нибудь. Она выполняла долг перед словом «сын», честно и деревянно, я видел по её глазам, что она сама чувствует эту фальшь и от нее мучается.

Я аккуратно, чтобы не превратить это в отдёргивание, высвободил руку, взял со столика графин и налил ей воды. Руки должны быть заняты, иначе они выдают.

— Спасибо, — сказала она и убрала ладонь на колени, кажется, с облегчением. Взгляд её при этом задержался на моей правой руке, и брови чуть сдвинулись. — У вас костяшки разбиты. Свежие. Вы дрались?