Лена ушла спать в третьем часу, по моему прямому приказу. Я остался один за длинным столом, под гудение вентиляции, с двумя картами, магнитами и остывшим кофе, и Фырк спал у меня на плече, вернее, делал вид: уши его стояли торчком.

Вызов пришёл в четыре двадцать, вне всякого расписания, и по одному этому я знал всё ещё до экрана.

Лампа горела красным. Я ударил по клавише, экран собрался, и на меня посмотрел Тарасов: без шлема, в чистом модуле, лицо серое, отпечатки маски на скулах, глаза красные, как после суток на ветру.

— Командир. Иван тяжелеет.

— Картина.

— Неправильная картина. — Тарасов уже шёл, камера прыгала: он на ходу натягивал шлем, и голос сел в мембрану. — Он лёгочный, ты помнишь, мы его на кислороде держали, сатурация стояла восемьдесят пять, стабильно. Два часа назад сатурация пошла вверх. Сама, командир, до девяноста четырёх, я обрадовался, дурак старый. А час назад он перестал мочиться. Совсем. Катетер сухой, мочевой пустой на пальпации. Отёки поползли, сознание плывёт, и дыхание теперь глубокое, редкое, машинное. Я такое дыхание знаю, командир.

— Куссмауль, — холод прошёл у меня по рукам до кончиков пальцев. — Он в ацидозе. Лёгкие его отпустило, Глеб. Она бросила лёгкие и взялась за почки.

— Она — это кто, командир?

— Работаем. — Отвечать на этот вопрос я был не готов, тем более что ответа не было. — Кровь брали?

— Только что, местный анализатор. — Тарасов уже стоял над койкой, и камера смотрела вниз, на маленькое отёчное лицо с закрытыми глазами, на зайца, съехавшего к краю. — Калий семь и одна, командир. Мочевина за сорок. Креатинин зашкалил прибор.

Семь и одна. У семилетнего. Сердце на таком калии останавливается без предупреждения, посреди любого вдоха.

— Монитор на него, полный. Кальций глюконат в вену, медленно, под ЭКГ, прямо сейчас, это защита сердца, это первое. — Я говорил размеренно, врубая тот самый регистр, которым веду интернов на первой остановке. — Дальше глюкоза с инсулином по весу, загоняем калий в клетки, выигрываем часы. Соду готовь. Диализ в зоне есть хоть какой-нибудь?

— Один аппарат на манеж, занят, очередь… — динамик хрустнул, голос Тарасова порвался на слоги, — … зубцы… видишь?..

— Глеб, повтори, не слышу!

— … Т острые… по всем отведениям!..

Картинка встала: рука Тарасова в двойной перчатке над худой детской грудью в датчиках, и поверх этого кадра пошли серые квадраты помех. Я сидел перед мёртвым экраном, сжав край стола так, что побелели пальцы, и орал в микрофон команду, которую там никто не слышал, и в эти секунды я узнал про свой новый метод всё, что требовалось знать: по проводу нельзя пропальпировать живот, по проводу нельзя перехватить шприц, по проводу нельзя даже умереть рядом.