— Болезнь, которая читает анкету, — сказал я.

— Да, — сказал он.

И мы упёрлись. Я гонял контрверсии, одну за другой, а Грач рубил каждую цифрой.

Профессиональный фактор, одарённые работали иначе? Нет, контакт тот же, часто плотнее.

Дозовый, экспозиция разная? Нет, одарённые дежурили дольше.

Бытовой, живут по-другому, питаются, ездят? Нет, разброс по быту полный, объединяло их одно-единственное, и это была Искра.

Мы крутили два списка так и этак, ответ сидел в комнате, я его физически ощущал, рядом, но угол зрения был не тот, с этого угла ответ не читался.

Я замолчал и стал просто смотреть на два листа. Левый, заболевшие без единого одарённого. Правый, заболевшие, где одарённые впереди.

Я читал столбцы, вчитывался в фамилии, водил глазами вверх-вниз, и медленно ко мне пришло понимание, что всю эту ночь, все девять суток мы с Грачом, вся команда, весь штаб, весь город читали не тот столбец.

В шесть сорок плоский белый рассвет ударил в высокие окна штаба, и утренняя сводка легла на стол передо мной. Я на неё не посмотрел.

Я собрал по связи всех, впервые за ночь стянув все линии в один узел, Зиновьева из лаборатории, Тарасов и Семён с манежа, Державин из своего кабинета, Грач и Лена рядом, в комнате. Голоса были хриплые, вымотанные до дна, кто-то огрызался просто от усталости, и я их не торопил.

— Один вопрос каждому, — сказал я. — Отвечать быстро, не думая. Зиновьева. За девять суток у тебя в лаборатории, среди твоих людей, кто заболел из одарённых?

Пауза.

— Никто, — сказала Зиновьева. — У меня двое с искрой, оба на ногах.

— Тарасов. Из твоих целителей на манеже, из тех, у кого Искра, за девять суток до этой ночи, кто слёг?

— Да никто, командир, я ж тебе ночью первый и сказал… — Тарасов осёкся на середине.

— Семён. Средний персонал, сортировщики, санитары с искрой. За первую неделю?

— Ни одного, — тихо сказал Семён.

— Державин. В оцеплении, в комендатуре, маги и менталисты на постах, девять суток на заражённом периметре без всякой медицины. Потери от болезни?

Блокнот на том конце не шуршал. Впервые за все наши разговоры Державин молчал и в этом молчании я слышал, как до немолодого хозяйственника, а следом до Зиновьевой, Тарасова, Семёна, до каждого на том конце провода доходит то, что уже дошло до меня в кабинете Грача над двумя листами.

— … Ни одного, — сказал наконец Державин. — У меня на кордоне маги стоят с первого дня. Ни один не заболел. Я это… я это только сейчас услышал, как это звучит.

Кто-то в динамике выругался, коротко и с чувством, голосом Тарасова. Потом стало очень тихо, на всех линиях и в этой общей тишине пятерых вымотанных людей я обвёл взглядом кабинет, Грача над двумя листами, Лену в дверях, и сказал то, ради чего собирал перекличку.