Максимально гуманное убийство. Что дальше? Милосердный геноцид? Добрый концлагерь?

— Нет, — я даже не обернулся. — Нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы меня убедить участвовать в этом.

— Даже если завтра в вашей больнице начнут умирать дети? — голос Громова был холодным как скальпель. — Даже если среди них будут ваши пациенты? У Миши Шаповалова ведь есть друзья. Такие же маленькие как он.

Удар в спину. Подлый, расчетливый. Он знал про моих пациентов. Изучил, подготовился.

Я замер с рукой на дверной ручке.

— Их смерть будет на вашей совести, Разумовский, — добавила Анастасия. — Каждый ребенок, каждый пациент, который умрет из-за отсутствия антидота — это будет ваша вина. Потому что вы могли их спасти, но отказались.

Классическая манипуляция. Перекладывание вины. Но часть меня — маленькая, гадкая, предательская часть — шептала: а вдруг они правы? Вдруг мой идеализм, моя клятва Гильдии убьют больше людей, чем их безжалостный прагматизм?

Нет. Нет, черт возьми!

Я дернул тяжелую дубовую дверь с такой силой, что она с грохотом ударилась о каменную стену. Эхо прокатилось по подземному коридору, как раскат грома.

— Идите к черту! — крикнул я в проем, уже не заботясь о вежливости. — Все! С вашим проектом, вашей математикой и вашим проклятым высшим благом!

Я вышел и хлопнул дверью так, что с низкого сводчатого потолка посыпалась вековая штукатурка.

Подземный коридор встретил меня могильным холодом. Стены из грубого, неотшлифованного камня, покрытые вековым налетом сырости и черной плесени, давили с обеих сторон.

Пахло затхлостью, гнилью и чем-то еще… формальдегидом? Нет, этот запах прилип к моей одежде в той комнате. Но под ним был другой. Старый, въевшийся в камни. Запах страха и застарелой смерти.

Сколько тайн похоронено под этими плитами?

Мои шаги гулко отдавались от стен, многократно усиленные эхом. Топ-топ-топ — как отсчет метронома. Или как стук моего собственного сердца — учащенный, неровный. Руки дрожали от адреналина и праведного гнева.

Чудовища. Настоящие чудовища в человеческом обличье.

Как они могут так спокойно обсуждать массовые убийства? Как могут раскладывать человеческие жизни по графикам и таблицам? Неужели образование, власть и положение в обществе настолько отделяют от простой человеческой эмпатии?

Или, может быть, они правы? Может, мой идеализм — это роскошь, которую мы не можем себе позволить во время чумы?

Нет. Если мы начнем убивать одних ради спасения других, где мы остановимся? Сегодня двести обреченных, завтра две тысячи неизлечимо больных, послезавтра…