Серебряный снова положил руку ей на лоб. Сосредоточился. Светлана вздрогнула, заморгала. Взгляд стал осмысленным.
— Ой… — она посмотрела на порезанную руку. — Кажется, мне нужен пластырь. Извините, я пойду в медпункт.
И ушла. Спокойно, размеренно. Не помня ничего о последних минутах.
Страшная способность. Редактировать чужую память как текст в компьютере. Удалить — копировать — вставить. И человек даже не узнает, что его воспоминания — фальшивка.
— У нас проблема, — сказал Серебряный, когда она скрылась за поворотом. — Орден Обновления — это не кучка сумасшедших. Это организованная структура с четкой иерархией и серьезными ресурсами. Если они узнают о нашем вмешательстве…
— Пусть узнают, — я поднял контейнер. — У нас есть образец. Это главное.
— Образец — да. Но нужен еще специалист, способный создать антидот. Формула Снегирева, о которой вы упомянули — она сложная?
— Очень. По моим ощущениям — это гибрид биохимии и магической алхимии. Но её еще нужно расшифровать.
Серебряный посмотрел на меня с хищной улыбкой:
— Так, пойдемте расшифровывать.
Глава 3
Я стоял в полутемном тамбуре, прижимая к груди свинцовый контейнер. Холод металла проникал даже сквозь ткань халата.
Серебряный замер в двух шагах от меня. Только глаза за стеклами очков были живыми — внимательными, изучающими.
Проблема.
У меня в руках был ключ к спасению миллионов жизней, но я не мог открыть им дверь, не показав его тому, кто мог запросто украсть и сам замок.
Тайная комната профессора — это святая святых, последнее убежище гения, доверенное мне духом больницы. Привести туда Серебряного — это все равно что пустить чуму в стерильную операционную.
Предательство памяти Снегирева. Предательство доверия Фырка. Я скорее умру, чем сделаю это. Но без его помощи в расшифровке я буду копаться в этом коде, пока от Мишки не останется горстка синих кристаллов. Утрирую, конечно.
Парадокс — нужно доверить главный секрет тому, кому не доверяешь даже собственную ручку.
— Разумовский, — голос Серебряного был обманчиво мягким. — Вы уже третью минуту стоите с видом человека, решающего судьбу мира. Поделитесь мыслями?
— Обдумываю логистику поисковой операции, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.
Полуправда — лучшая ложь.
Навык, отточенный годами врачебной практики — когда нужно сказать родственникам правду, но не всю. Сообщить о тяжелом диагнозе, но оставить лучик надежды.
Я действительно обдумывал логистику, просто не ту, о которой он подумал.
Фырк материализовался на моем плече — взъерошенный, нервный, его усики подергивались как сейсмограф перед землетрясением.